А уж когда язычник ещё и внешним видом выделяется… Бритые, усатые, с хвостами на затылках, в юбках, с оригинальной формы топорами, трёхполосными щитами и расширяющимися к острию мечами… С их пренебрежением к княжеским медам: "стыдно это - у нас меды пьют только простолюдины да рабы". С любовью к конине. Чего они не скрывают, и проявления которой русские нелицеприятно комментируют. После чего снова приходиться хвататься за топоры… Им настоятельно посоветовали быстренько убраться. "Пока князь Андрей нрав свой не явил".
Ребят отпустили с миром, помогли и лодейку нанять, и кормщика. И дали рекомендательное письмо к брату князя Андрея - князю Глебу Юрьевичу в Переяславль.
- Там всех берут. Лишь бы к делу был гожий.
Переяславльская дружина всегда формировалась более для боя в степи, для защиты Изюмского шляха да для прикрытия Днепровских караванов. Особых требований по вероисповеданию или национальной принадлежности в Переяславле не было. А пруссы - хоть и лесной народ, но конный. К коням у них отношение религиозное. Даже в могилу к воину кладут коня и упряжь конскую.
Кроме грамотки, очень настоятельно посоветовали взять попутчика - княжеского гонца. Грамотка - княжеская, чужакам её в руки давать нельзя. Да пруссы и сами избегают брать в руки это "колдовство чужого бога". Вот этого гонца и вытащили мои ребята из-под стола. Из лужи крови. Николай был прав - княжеский гонец из Владимира от сына Юрия Долгорукого, князя Андрея Юрьевича Боголюбского к младшему брату его - князю Переяславльскому Глебу Юрьевичу. Но, почему-то, одет гонец не так и идёт не спешно, конями по кратчайшему пути, а лодией, и не сам, а с чужаками. Которые, кстати, местных норм и обычаев насчёт княжеской переписки, порядка её упаковки, формы одежды почтальона и прочего…. "нихт фершейн".
И шли бы себя пруссачки спокойно в Переяславль. Да вот, на беду свою смертную, заскочили в "Паучью весь" - кормщик посоветовал. Он тут бывал, купеческие лодии с Оки приводил. А тут… старосты - нет, нового хозяина - нет, мужики - в раздрае. У Хохряка на подворье из мужиков - один мальчонка.
Сначала витинги разогрелись в спорах с местными. Торговаться местные не умели. Цены ломили несусветные, от слов своих сходу отступались. Подсовывали всякое, на что и глянуть без стыда невозможно. Хорошо хоть - пустили в общинный дом на постой.
Крыша есть - а остальное? Еда? Питьё? Бабы? Обогреться-обсушиться, баньку бы… А уж когда пришлые вылезли из своих походных промокших штанов и одели сухие парадные юбки… А местные мужики стали на этот счёт проявлять свой юмор… Такой… пейзанистический. Увидев боевые топоры пришельцев, "юмористы" быстренько разбежались.
Сидеть голодными и холодными в пустом тёмном помещении… - этим туристам не захотелось. И они пошли искать ресепшен. И прочие виды сервисов из категории "всё включено". Очень скромно, кстати: вай-фая или джакузи с подогретым шампанским не просили. Но чего просили - просили убедительно. Единственному храбрецу, который сунулся защищать свою ярку с топором в руках, эти руки и отрубили. И ещё в одном дворе дурня с оглоблей приняли на мечи. В остальных - дело обошлось чисто мордобоем. Припасы и "обслуживающий персонал" были доставлены в нужное место.
"Бьют не слабого - бьют трусливого" - русское народное наблюдение. Староста много лет гнул односельчан, выбивал, выдавливал из них самостоятельность, готовность принимать решения. Не пускал к пришлым, к купцам и прохожим. А потом вдруг и сам, с моей помощью… "И - нет никого".
Слишком многих, из немногих проросших-таки под Хохряком потенциальных лидеров, потеряла "Паучья весь" в ходе моих здешних приключений. И от меня, и при штурме "линии Маннергейма имени Велеса". А новые ещё выдвинуться не успели. У Достоевского в "Записках из мёртвого дома" есть фраза: "Тут на двор повалила серая шпанка". А тут и не "повалила". Сидели по домам и трусились. Как бы к ним не пришли. И это - при троекратном численном превосходстве.
Гости закусили-выпили, потом - наоборот. И тут кормщик выдвинул гениальную догадку. Насчёт Хохряковой захоронки. Или он чего-то знал? Аргументация была убедительной:
- А баба-то его должна знать. Да никакой мужик такое дело в тайне от своей жены не сделает.
Вдову Хохряка, вместе с маленьким сыном и попавшейся под руку невесткой, притащили во двор. Дальше пошли расспросы, стремительно перешедшие в пытки. Невестка вырвалась и пыталась убежать. Получила топор в спину. Старую вдову поставили связанной на колени и перед лицом её начали мучить сына. Ей вопросы, ему… чего-нибудь отрезать.
Гости хмелели от воплей, от крови, от количества выпитого. Женщины, которых они притащили, пугались и пытались убежать. Этот страх хмелил ещё больше. Одну долго кололи кинжалами, вот она, в луже крови лежит. Вторую, попытавшуюся сопротивляться, избили. Третьей повезло - на неё "положил глаз" молодой парень. Тот, который вон там лежал, зарезанный под столом.
Вдова всё-таки выдала тайное место. В наказание за её упрямство, с ещё живого мальчика сняли кожу и, взрезав живот, выпустили кишки. Напоследок и её зарубили. Впрочем, это ещё не "последок". Притащив кучу ювелирных изделий, литваки не угомонились. Сначала, один из них вышел отлить вместе с дедушкой-кормщиком. И, радостно улыбаясь, вернулся один. А потом, когда несколько хмельной парень очень увлечённо начал изучать содержимое платья третьей туземки, ему просто воткнули нож под лопатку. Прямо на ней. Парня сдёрнули и бросили под стол, её связали.
Злодеи от безответности звереют. "Знатные пруссы пьют кровь коней своих и от этого становятся словно пьяные". Кровь человеческая пьянит не меньше. Её и пить не надо. Достаточно проливать.
Несколько отрезвило только зрелище найденного клада. Не так - к хмелю мании величия и всевластия добавилась экзальтация и паранойя нувориша. То были хиханьки-хаханьки, а то игра пошла уже серьёзная. Было в кругу двое христиан. Им веры нет - их и не стало.
- Придём в Переяславль - они князю расскажут. Какой там, у руссов закон - дело тёмное. Но у чужого такое богатство отобрать - они повод найдут. Это ж не наши, которые честью живут. Это ж христиане, они ж стыда не знают.
Тут же сообразили:
- А зачем нам Переяславль? А пойдём-ка мы домой. С таким-то хабаром, да ещё кому-то служить…
Вот новоявленное братство "кладо-носителей" и обмывали.
Всё.
В дверь вошли, отряхиваясь от дождя, приведённые Хохряковичем мужики. Всерад нервно оглядывался и крестился. У Хрыся под кожаным плащом наблюдался толстый длинный войлочный кафтан. Похоже, с вшитыми железными пластинками под верхним слоем ткани. А за поясом топор и ножичек "нулевого размера". Хотя я и не велел им брать оружия.
Хорошо, что всякие блескучие цацки с глаз убраны. Однако и оставшееся на виду барахло у стен - вызывает пристальное внимание у туземцев.
Я бы даже сказал - жадный интерес. Аборигены всегда как сороки - тянут все блестящее. Антонио Пигафетта, описывая стоянку кораблей Магеллана у берегов Южной Америки, смущённо упоминает, что за маленькое металлическое зеркальце можно было получить в полное своё индивидуальное распоряжение молодую женщину на всё время пребывания эскадры на стоянке.
- Ты обещал, что дашь мне меч. Чтобы я мог умереть с честью.
Извини, прусс, отвлёкся. Представлять юную красавицу-индианку, играющую с зеркальцем, куда приятнее, чем смотреть на твою битую морду. Но ты прав: обещанное должно быть исполнено.
- Развязать. Раздеть.
- Зачем?
- Чтобы тряпьё ещё грязнее не стало. Руки за спину, связать. Вывести во двор.
- Постой! Ты сказал, что дашь мне меч! Что бы я мог погибнуть, как положено воину - в битве, с мечом в руке! Ты - солгал, ты обманул!
- Не ори. Я никогда не лгу. Это твоя железяка? Пошли.
Мы стояли посреди двора, под дождём, возле выложенных в ряд в мокрой грязи белеющих в полутьме начинающегося рассвета голых трупов его товарищей. Дальше лежали мёртвые женщины в промокших, облепивших тела, рубахах и, завёрнутый в дерюжку с головой, мальчик. Из-под дерюжки торчали его белые маленькие ступни. Вполне нормальные - при свежевании человека кольцевые разрезы делают выше, на щиколотках. Так что пятки - будто ничего и не было. На животе у мальчика дерюга оттопырилась - там отдельно комом положили его кожу.
Я обошёл пленника по кругу, сунул ему, в ладони связанных за спиной рук, его железяку, встал перед ним, лицом к лицу.
- Я обещал, что ты умрёшь с мечом в руке, прусс. Ты держишь в своей ладони рукоять меча. А вот битвы я тебе не обещал.
Пленник стоял передо мной голый, мокрый, с сосульками потемневших от дождя мокрых волос, налипших на лицо, со связанными за спиной руками, в которых он держал свой меч. Я осторожно, чтоб не поскользнуться в этой грязюке, шагнул к нему. Вытащил из-за спины шашечку. Неудобно. Сделал полу-оборот вправо, поднял кулак с рукояткой к плечу, развернул клинок параллельно земле. И, разворачиваясь на месте всем корпусом, выбрасывая вперёд руку, ударил. Уколол. Так тореадоры наносят завершающий удар. Кажется, они что-то говорят при этом. Не знаю, "финита ля комедиа"… здесь не уместна. Какая уж тут "комедия".