Всего за 33.99 руб. Купить полную версию
А пред ним простиралась водная гладь и сверкала, переливаясь, далеко-далеко, насколько хватало глаз; и старый челядинец Колл вскрывал ножом ракушки и давал ему — у Улава слюнки текли, когда ему вспоминался острый вкус морской воды и жирной желто-бурой массы, которую он доставал из раскрытых голубовато-белых ракушек и с жадностью уплетал.
Когда им овладевали подобные мимолетные воспоминания, он умолкал и отвечал невпопад, если Ингунн заговаривала с ним. Но ему никогда и в голову не приходило прогнать ее. Он никогда не пытался избавиться от нее, когда она являлась и хотела остаться с ним, — скорее ему пришла бы в голову странная мысль убежать от самого себя. Так уж сложилась жизнь Улава, сына Аудуна; самой судьбой было ему предназначено навсегда остаться с Ингунн. Единственное в его жизни, в чем он твердо был уверен, это то, что они с Ингунн связаны неразрывными узами и вместе пройдут весь свой путь. Он редко думал о том вечере, когда их обручили, а с тех пор, как кто-либо упоминал о помолвке детей, прошло немало лет. Но о чем бы он ни думал, что бы ни переживал, — одно было незыблемо: он всегда будет жить вместе с Ингунн. У мальчика не было родичей, у которых бы он мог искать защиты; он хорошо знал: Хествикен ныне — его собственное имение, но год от года картины жизни в усадьбе становились все более и более расплывчатыми — они возникали как обрывки какого-то давнего сна. Если он думал о том, как когда-нибудь поедет туда, как поселится там, то твердой и истинной была лишь уверенность в том, что он возьмет с собой Ингунн — неведомое грядущее они встретят вместе.
Он не думал о том, хороша она собой или нет. Что Тура красива, он знал — ведь он часто слышал об этом. Ингунн же была просто-напросто Ингунн, своя, будничная и всегда рядом с ним; ему даже не доводилось думать, какая она. Так думают о погоде — ее принимают такой, какая есть. Он злился и бранил Ингунн, когда она упрямилась или слишком докучала ему; Улаву случалось и поколачивать ее, когда они были помладше. Если ж Ингунн бывала добра и обходительна с ним и другими мальчишками, когда они вместе играли, он радовался так, словно на дворе стояла ясная погода. По большей части они с Ингунн ладили, словно брат и сестра, которым легко столковаться меж собой — порой ссорились и бранились, но никому из них и в голову не приходило, что кто-то из них может стать иным.
И в детской ватаге Фреттастейна, за которой никто не приглядывал, эти двое, самые старшие, держались вместе, потому что знали: уж по крайней мере одно на свете точно известно — им суждено прожить жизнь вместе. Только это было достоверно в их жизни, а как хорошо быть хоть в чем-то уверенным! Мальчик, одинокий в чужом доме, сам того не ведая, привязался к своей суженой; из всего, что обрел он в жизни, из всего, что уготовила ему судьба, пока он знал одну лишь Ингунн. И любовь к ней пустила глубокие корни в его душе — любовь эта росла вместе с ним, хотя он почти не замечал, как она растет. Он испытывал к Ингунн привязанность словно бы по привычке, до тех пор, пока любовь его не приобрела новый блеск и новые краски, и он сам увидел, как она целиком заполнила его сердце.
Так все и продолжалось до самого лета того года, когда весною Улаву, сыну Аудуна, минуло шестнадцать зим. Ингунн же было тогда пятнадцать.
2
От отца Улав наследовал большую боевую секиру — острой наугольной ковки, со стальным лезвием, выложенную по бокам золотом, а рукоять секиры была медная и тоже с золотой насечкой. У секиры имелось имя, и звалась она Эттарфюльгья[1] .
То было великолепное оружие, и мальчик, владевший им, думал: другое такое сокровище едва ли сыщется в Норвегии. Но об этом он никогда никому не говорил, кроме Ингунн, а она верила ему и гордилась секирой ничуть не менее Улава. Секира всегда висела над кроватью мальчика в большой горнице.