Всего за 33.99 руб. Купить полную версию
Управлять же усадьбой в Хествикене завещано было одному старику — родичу мальчика, по прозвищу Улав Полупоп.
Стейнфинн спрятал имущество приемного сына и зашел так далеко в своем рвении, что людям, у которых были дела в Осло, дважды давал поручение к Улаву Полупопу, желая сговориться с ним о встрече. Но тогда из этого ничего не вышло, а после Стейнфинн уже более не утруждал себя. По правде говоря, столь же малое рвение он обнаруживал, когда речь шла о его собственных делах. И Стейнфинн, и Ингебьерг были добры к Улаву и содержали его как собственных детей до тех пор, покуда их не постигла беда. Ну а потом забросили приемного сына ничуть, верно, не более, чем собственное свое потомство.
Улав, надо сказать, довольно скоро прижился во Фреттастейне. Ему пришлись по душе Стейнфинн и Ингебьерг, но сам он был тихим, несколько замкнутым ребенком и для них по-прежнему оставался каким-то чужим. Да и он так никогда и не почувствовал, что вошел в их семью, хотя жилось ему здесь куда лучше, нежели там, откуда он был родом. Изо всех сил старался он не думать о самом первом своем доме, о Хествикене. Но время от времени картины той поры всплывали в памяти, и сердце щемило от тоски, когда он вспоминал всех этих стариков в Хествикене…
Челядь там была старая-престарая, а прадед только и делал, что неусыпно пекся о своем старом бесноватом сыне, которого прозвали в народе Неумытое Рыло, — его приходилось кормить как ребенка и держать подальше от огня, воды и острого железа.
Потому-то Улаву по большей части приходилось заботиться о себе самому. Но он никогда и не ведал, что жизнь может быть иной, а грязь и вонь от Неумытого Рыла для него неразрывно связывались с жизнью в усадьбе с той поры, как мальчик себя помнил. И к припадкам бесноватого, сопровождаемым воем и криком, Улав тоже привык и не очень-то и пугался, когда на старика накатывало. Но теперь он бежал от воспоминаний… Несколько раз за последние годы прадед брал его с собой в церковь, и там он видел незнакомых людей — среди них женщин и детей, — но ему никогда и в голову не приходило, что он может познакомиться с ними или хотя бы заговорить; они были словно неотъемлемой частью обедни. Еще много лет спустя после приезда Улава во Фреттастейн случалось, что ему внезапно становилось так одиноко на душе… Словно жизнь здесь, среди этих людей, была призрачна и столь же мало напоминала будни, как воскресная служба в церкви. И Улав только и ждал: ему придется уйти отсюда и вернуться к той жизни, которую он вел в родном Хествикене. Все это были лишь обрывки воспоминаний, которые мгновенно рождались и тут же умирали, — однако же он никогда не ощущал, что пустил корни во Фреттастейне, хотя нигде в другом месте у него не было дома, по которому бы он тосковал.
Но порой всплывали воспоминания совсем иные, и жало тоски внезапно вонзалось в его сердце. Как приснившийся некогда сон, вспомнил он однажды голый валун, возвышавшийся прямо посреди туна в Хествикене; в нагретом камне были трещины, и он, Улав, лежа на земле, выковыривал оттуда мох обломком кости. Пред ним всплывали картины тех мест, где он бродил и играл в одиночестве, — и воспоминания эти таили в себе привкус невыразимого очарования. За скотным двором в усадьбе поднималась высокая скала, темная и блестящая; по ней стекала вода, а в заболоченной низине меж нагорьем и стенами дворовых построек всегда было сумрачно, тенисто, и там рос высокий зеленый кустарник… Помнился ему также и низкий берег, который затопляло во время прилива; там он топтал ногами водоросли и шуршащие камешки, находил раковины улиток и скользкие от ила, обточенные морем обломки трухлявого дерева.