Всего за 69.9 руб. Купить полную версию
– Ну, какой уж сезон-то сейчас? Октябрь!
– Я ему на прошлой неделе раз пять звонил! То занято, то никто не подходит. У меня ведь опять горе, ребята. Невест – три штуки, а парить негде!
– Надо бы съездить к нему. Вдруг что случилось?
...Белов хорошо помнил ту картину, которую они застали, выломав Борису входную дверь. Кисть Верещагина была бы бессильна. Нет! То был черный квадрат Малевича – чернее не бывает. Выпито и пропито было все – в квартире остался квадрат стен. Черный квадрат.
Борьку лечили потом месяца три. После лечения в складчину зафиндилили в Ялту. Потом...
Словом, к лету 1981-го он отошел уже от ремонта. Вполне.
Разглагольствовал: "Я, братцы, и сам бы тоже выплыл бы. Я почему так уверен? Очнулся я как-то ночью, на руки себе глянул. И вижу вот, блин, в лунном свете: ногти у меня – сантиметра по три: не ногти, а когти! Как у орла, понимаешь? И сине-черные все – от грязи, а сверху все руки ну как в крови – от кетчупа там, от бычков в томате – хер знает от чего, но ужас смертный! Все, думаю: пора завязывать! Попились. Хватит. Стоп! А тут вот и вы подоспели на выручку!"
Он нарисовал потом эти руки.
Картинка получилась небольшая – тридцать на сорок, наверно, техника – масло. Ничего в ней особенного не было – руки, просто руки – и все. Но она ужасала, эта картинка, даже не пьющих, никогда не пивших. Действительно, что-то было в этих когтях инфернальное, потустороннее. Словом, ощущение передалось.
А году в восемьдесят девятом Борис запарил ее, эту картинку, одному австралийцу, баксов где-то за восемьсот, подтвердив еще раз тем самым старую истину о том, что все находки и открытия происходят в России, а результатами их наслаждается Запад: ведь Австралия, как известно, хоть и на юго-восток от нас, но все равно ведь, блядь, на Западе.
* * *
Подумав, Белов решил, что рассказывать эту историю следователю вовсе не обязательно. Он дал ему понять, намекнул достаточно конкретно – ну и будет. Имеющий уши да слышит, как говорится.
– Когда вы видели Тренихина в последний раз? – прервал следователь размышления Белова. – Вы, лично вы?
– Да вот... Когда же? Недавно видел. Мы же шесть недель с ним вместе, вдвоем путешествовали летом. По северам болтались – в июле-августе. Рисовали.
– "Полярное сияние"? – следователь кивнул головой в сторону выставочных залов.
– Да. И не только. А еще рыбалка, ягоды, грибы, туда-сюда там, молоко парное...
– Водочка? – следователь как-то вкрадчиво блеснул глазами, доверительно наклоняясь – чуть-чуть и вперед.
– А как же без нее? – простодушно ответил Белов, на голубом глазу, словно бы не улавливая многозначительности поставленного вопроса.
– С какого числа вы были вместе? И по какое число?
– Шестнадцатого июля мы уехали, а двадцать четвертого августа вернулись.
– Конкретно: где вы были?
– Да проще сказать, где не были! Кижи – были, Валаам, Архангельск, потом ряд деревень на Коже, Кожа – это река такая. Далее – по области, по деревням, к югу, к Коноше, к Вологде. Где – на попутке, на лесовозах, где – по узкоколейке. Да и пешком приходилось. Тысячи три верст отмахали.
– И вернулись двадцать четвертого августа? А на каком вы поезде приехали, не помните?
– Помню. На пятьдесят девятом поезде. Шарья – Москва.
– Вы возвращались из Шарьи?
– Нет. Я же сказал вам: возвращались с севера – Коноша, далее – Вологда. Потом на местных, так называемых пригородных поездах, "кукушках". А на шарьинский сели уже в Буе. И доехали на нем до Москвы. Последние четыреста километров без пересадок.
– Во сколько ваш поезд пришел в Москву?
– Пришел без опоздания, помню. Рано утром. В пять с чем-то. В пять тридцать, что ли.
– Так. И потом?
– Да что потом? Простились и расстались. На вокзале. – Белов не удержался и съязвил: – На Ярославском, как вы догадались, вокзале.
– За уточнение спасибо. – Власов сохранял спокойствие. – Так-так. Простите, повторю: вы с ним, с Тренихиным, расстались на Ярославском вокзале в пять тридцать?
– Нет, я думаю – в пять сорок пять, – съехидничал Белов. – В пять тридцать поезд только еще прибыл. Понимаете? Пока мы вышли, пропустили толпу, покурили. Пока прошли вдоль поезда, да от девятого вагона. Воды утекло порядком, я думаю.
– О чем вы говорили при расставании – не вспоминаете?
– Ну господи! Как о чем? Как в анекдоте, знаете: две бабы отсидели десять лет в тюрьме, вдвоем, в камере на двоих. Срок отмотали, выпускают. Вышли они из тюрьмы, встали у проходной: "Ну что – еще минутку позвездим – и по домам?"
Однако следователь даже не улыбнулся.
– Раз не хотите отвечать – тогда тем более.
– А что – "тем более"? – заинтересовался Белов. – Я что-то вас не понял.
– Тем более, выходит, что вы – последний, кто видел вашего приятеля живым.
Логика эта показалась Белову абсурдной, дальше ехать некуда: "Не помнишь разговор, так, значит, ты последний, кто его видел". Просто замечательно! До этого и Шерлок Холмс бы не додумался!
– Вы, Сергей Николаевич, последний, кто видел Тренихина, – повторил Власов уже отчетливо с прокурорской интонацией: – Кто видел живым! Вы!
– А что же – кто-то позже видел его уже мертвым? – заметил не без иронии Белов.
– Нет. Его вообще потом никто не видел, я уже сказал. Ни мертвым, ни живым. Он бесследно исчез.
– Послушайте, – Белову надоела тягомотина. – Ну что вы вешаете мне лапшу на уши? Из-за чего сыр-бор? Исчез? Но что хоть это значит? Я сам, да, лично я, я "исчезал" из этой жизни раз, поди, пятнадцать: на месяц, на неделю, на день, на полгода. Обычное дело: бабы, кредиторы, преферанс, запой у друзей на даче.
– Вы ему звонили домой после возвращения? Хотя бы раз?
– Звонил, конечно! Первый раз в тот же день, как приехали – часа через два.
– Ну? Подошел он?
– Нет, не подошел.
– Цель вашего звонка какова была – или опять не помните?
– Нет, это помню: мы в баню решили по приезде сходить.
– Вас не смутило, что он не снял трубку?
– Нет. А что тут такого? Мог задрыхнуть, например: мы ночью в поезде часа два только спали. Он мог с соседом в баню завалиться, меня не дожидаясь. Мы ведь "железно" с ним не договаривались, а так...
– Как – "так"?
– В сослагательном наклонении: хорошо бы да если бы...
– А последний раз, не помните – когда вы звонили ему? Самый последний раз? Вы звонили? Да или нет?
– Позавчера звонил. Чтоб пригласить сюда, на вернисаж.
– И никого? Опять не подошел, верно?
– Вы просто ясновидящий, господин следователь!
– Убедились теперь?
– Ничего не вижу убедительного и удивительного. Дело обычное. Сорвался куда-нибудь, закрутился, в Репино махнул, в Комарове, в Коктебель... И работает там. А может, любовь крутит. Или пьет равномерно. А скорее всего – и то, и другое, и третье. В каком-нибудь доме творчества – пьет с композитором Вертибутылкиным, спит с поэтессой Хрюкиной, философствует – с бомжом Аникудыкиным. Дело житейское, как говорил Карлсон на крыше. Ничего загадочного. В четверг объявится. Это же Тренихин!
– В четверг объявится, вы сказали? – насторожился следователь.
– Да это к слову! Может быть, во вторник к ужину – седьмого октября. Не знаю. И не удивлюсь. А то, что вас так это зацепило – вот это, пожалуй, очень странно! Самое странное в этой истории – это вы! Прокуратура? Почему? Старший следователь? Да по особо важным? Просто чудеса!
– Что ж в этом удивительного? Человек исчез. И я так думаю – убит.
– Убит?! Ну, это вы не рассказывайте! Уголовное дело об убийстве возбуждается, только когда имеется в наличии труп.
– Ах, вот вам даже это известно! Как занятно! Это верно, вы точно сказали! Однако откуда вы так информированы-то в этой области, а?
– Да почему же только в этой? Я еще и таблицу умножения знаю. На глобусе могу все океаны показать. Читать умею. И более того – читаю регулярно. Прессу. Телевизор смотрю вечерами. Что, подозрительное поведение – верно?
– Подозрительно то, что, узнав о возбуждении уголовного дела, вы встрепенулись, заметно напряглись и удивились. Разве не было?
– Было. Я удивился вот чему. Общеизвестно, что вы терпеть не можете подобных дел – дел об исчезновении.
– Да? Вы так уверены?
– Конечно, уверен. Да это ж как на ладони! "Исчезновения" чаще всего не раскрываются совсем – подчеркиваю – не похищение, когда чего-то требуют, а чистое – "ушел и не вернулся" – как только что сами вы сказали. Второй вариант "исчезновения" – это когда все оказалось шуткой, нелепостью: искомый не исчез, а загулял или захотел почему бы то ни было скрыться – от дел, от кредиторов, от греха. И третий вариант – редкий – когда сначала исчезновение, а потом всплывает труп. Всплывает поздно: уже не найдешь и концов. Вот. И любой вариант для следствия это только головная боль с геморроем. Никаких успехов, славы, радости. Верно я говорю?
– Верно! Такие дела – глухие висяки. Вы прекрасно осведомлены о подобных случаях, причем, замечу вам, четко и ясно понимаете, насколько незавидна роль следствия в таких делах. Увы, все это так.
– Ну, разумеется! А вот тогда вы мне и объясните – с чего вы вдруг вспапашились? Тренихин – бобыль: ни жены, ни детей, ни родственников. И вдруг – прокуратура. Дело завели. С чего бы это, сразу – да с места в карьер? Что-то вы недоговариваете. Кто возбудил-то уголовное дело? По моим представлениям, дело-то возбудить было абсолютно некому!
– Ага! – удовлетворенно хмыкнул Власов. – Как вы засуетились! Понимаю. Даже волнения скрыть не сумели.