Всего за 54.99 руб. Купить полную версию
Привязывать Марью Михаил, конечно, не стал - а, наверное, надо было бы - просто так, прикольнуться. Вот, фотоаппарат с собой был бы - привязал бы точно! Но, увы, фотоаппарат - у Веселого Ганса, а сам Ганс… черт его знает, где? Хотя… догадаться не трудно - сидит, небось, дома, в Питере, пиво хлещет. В Питере… А он-то, Михаил, как, зачем здесь? На какой-то большой лодке, с какими-то… психами… точно - психами, уж больно увлеклись игрою… или… Или это совсем не игра? Ну, тогда не они психи, а он, Миша.
Места по обоим берегам тянулись унылые, не за что зацепиться взгляду. То лес густой, то болотины; веселые, поросшие зеленой травою и разноцветьем, полянки попадались лишь изредка. Миша сидел на корме, рядом с кормщиком, и большую часть пути просто дремал - после такой-то бессонной ночки… надобно сказать - весьма приятной, да-а-а…
Кормщик оказался знакомый - Парфен, - да еще Сбыслав не забывал, частенько усаживался рядом - с шутками, прибаутками, песнями. Весело ехали! Вот только - куда? В Кировск? В Ладогу?
Все так же тянулись кругом леса - бесконечные, глухие, дремучие… И никаких знакомых звуков: ни бензопилы, ни поездов, ни машин. Даже деревни попадались редко, а те, что попадались, напоминали тщательно стилизованные под старину хутора - с заборами-частоколами, с бревенчатыми избами, амбарами, постоялыми дворами.
Верная раба Марья покорно сидела у мачты, почему-то не смея подходить к Михаилу ближе… может, Сбыслав ей что сказал? Кривой Ярил прохаживался на другой лодье - его хорошо было видно, почти рядом с князем стоял, князь же - не похож, ой не похож! - несмотря на победу, угрюмился и посматривал вокруг насупленно, строго.
А комарья-то было кругом - у-у-у!!! А еще нещадно била мошка - мелкая, гнусная, кусачая. А днем - по жаре - слепни и оводы. Это только горожанам, лежа перед телевизором на диване, почему-то кажется, что на реке ужас до чего хорошо и мило! А на самом-то деле… Без спреев и мазей нечего и соваться! Миша чесался уже, словно месяц не мылся.
Так, в пути, прошло пару дней, во время которых секса с "рабой" так больше и не случилось - негде, - хоть и возвращались домой с победой! А в последний - как оказалось - день плыли и ночью - по озеру, надо полагать - Ладожскому. И тоже все пусто! Ни катерка, ни браконьеров, ни вертолета! А вот с утра…
С утра выплыли в устье широкой реки… Волхов? Да, наверное… Однако же, где…
И вот тут-то Михаил обалдел полностью! Ладно, дружина, князь, ладно - попадавшиеся по пути хутора-деревни, но здесь… Здесь был целый город! Большой, красивый, древний! Словно декорация к какому-нибудь историческому фильму! Высокий вал, бревенчатые стены, башни, внутри - каменная крепость, церкви. За стенами, за воротами виднелись дома, целые усадьбы, пристани, люди… Господи… Быть этого не может! Не может быть!
А кораблей, кораблей-то сколько!
И радостные крики, крики, крики! И колокольный звон поплыл над городом осязаемо-малиновым искрящимся облаком.
- Слава Святой Софии, почти что дома!
- Эй, ладожане! Девки-то ваши красны ли?
- А с победой идете ль?
- С победой, с победой! Да что вам, по князю не видно?
Ладьи степенно подошли к пристани. Князь - и все вслед за ним - важно крестясь, сошли на берег, приветствуемые собравшимся народом - словно сошедшим с кадра исторического фильма.
Слава Святой Софии, слава! Слава благоверному князю-заступнику!
Михаил тоже шептал, крестился… Даже закрыл глаза - а вдруг да пропадет все? Нет, не пропадало.
Оказавшийся рядом Сбыслав шутливо ткнул кулаком в бок:
- Господи, скоро дома будем, в Новгороде!
Живописно одетый народ, совсем по-киношному подкидывал вверх шапки и что-то радостно орал.
- Слава благоверному князю! Святой Софии слава! Славься, Господин Великий Новгород, славься!
Тут долго времени не провели, поплыли дальше… дальше… Перетянули ладьи через пороги - упарились!
А потом опять, как в кино.
Снова город! Огромный… Со стенами, с башнями, с усадьбами-садами… И с собором, в котором Михаил сразу узнал новгородскую Святую Софью…
И снова тот же - киношный - народ…
Господи, да что же это такое делается-то, а?!
Под восторженные крики воины сошли в город, растеклись по мощенным деревянными плахами улицам, мимо церквей, мимо усадеб, мимо яблоневых и вишневых садов… Да-а… как во сне все.
Подойдя к каменной крепости - детинцу, - снова миновали ворота, оказавшись на Софийской площади, у главной городской церкви. Михаил смутно припоминал, что, кажется, здесь собиралось вече… или - на Ярославовом дворище? А черт его, сейчас и не вспомнить, да и не вспоминается что-то… Нет, ну… Не может быть!!!
Князь между тем обнимался с какими-то богато одетыми людьми.
- Вишь, тот, дородный - посадник, Степан Твердиславич, - негромко пояснял Сбыслав. - Рядом с ним - бояре именитые - Онциферовичи, Михалковичи… В клобуке - Спиридон-владыко… А вон и батюшко мой, Якун-тысяцкий! Эх, друже, сейчас вот помолимся, да гульнем! Три дня гулеванить будем.
Михаил рассеянно расхохотался:
- Ну, это запросто…
Не может такого быть! Быть не может! Но вот есть же! Князь Александр, посадник, бояре, архиепископ, народ весь этот ликующий - толпа целая… Есть! И все настоящие, живые - потрогать можно. Да и не потрогать - от стоящего рядом парня так несло чесноком и навозом… Хоть затыкай ноздри!
- Слава благоверному князю!
- Новгороду Великому, Святой Софии слава!
После общего моления, участники похода наконец стали расходиться. Улучив момент, Сбыслав подвел нового приятеля к отцу, поклонился:
- От, батюшка, друг мой - не он бы, так, может, не стоял б язм сейцас пред тобою!
Михаил тоже поклонился, приложив руку к груди. Вышло довольно неуклюже, но тысяцкий Якун, похоже, не обиделся. Ну еще бы!
- Рад, рад гостю. Откель сам?
- С Заволочья, своеземец, - отозвался за Мишу Сбыслав.
Тысяцкий расхохотался, пригладил окладистую бороду:
- Знаем, знаем, какие в Заволочье своеземцы! Всего и землицы - что вокруг избы: сами пашем, сами сеем, что спроворим - то едим.
- Вот-вот, - Сбыслав обнял Михаила за плечи. - Мыслю, он бы и у нас неплохо прижился. Воин умелый! Хоробр!
- У нас? - Якун пожевал губами и внимательно посмотрел гостю в глаза. - Поглядим. Поговорим вечерком. Я тут посейчас задержусь, с князем да господою, а вы на усадьбу езжайте. Там уж столы накрывают.
- Вот это хорошо, что столы! - Сбыслав радостно потер руки и с силой ударил Мишу в плечо. - Ну что, друже?! Пировать едем! Эй, слуги… давай сюда жеребца того, белого… Поскакали, дружище!
Легко сказать - поскакали… Миша едва из седла не вылетел, хотя конек и казался смирным. Хорошо, хоть года два назад пару раз посидел в седле… кое-что помнил… но плохо. Ехал, скукожившись, по сторонам не глядя - как бы с седла не упасть, не убиться…
Не убился… Ну, слава тебе, Господи!
Огороженная нехилым частоколом усадьба тысяцкого Якуна занимала обширное пространство на перекрестье двух улиц и, кроме трехэтажного господского дома и обширного двора с различного рода постройками, имела еще и сад-огород, и выпас, на котором паслось целое коровье стадо. Богато жил Якун, что и говорить, не всякий боярин такую усадебку мог себе позволить, не всякий… Однако ж, как помнил Михаил, ни один "житий человек" - то есть землевладелец незнатного происхождения, скажем, выходец из среды разбогатевших ремесленников или купцов - по своему общественному положению стоял куда ниже боярина, даже самого захудалого владельца какой-нибудь отдаленной вотчины хоть в том же Бежецком Верхе или еще где-то у черта на куличках. Такая уж была градация в обществе - сначала шли "лучшие - вятшие - люди" - бояре, затем - "житьи", а уж потом - "молодшие или черные" - все прочее население. Потому "житьи" бояр не любили и сильно им завидовали. Было с чего!
Тысяцкий не напрасно говорил про столы. Столы - ломились от яств, и это не было пустым словом, - Михаил ясно видел, как прогнулись тяжелые доски столешниц. Поста, слава богу, никакого не было, а потому и дичи, и всякого мяса, и хмельного питья имелося вдоволь - хоть упейся-укушайся! Разномастные каши с мясом и мясною подливою, жаренные с яблоками гуси и перепелки, смородиновые кисели, пироги-рыбники и простые - со всякой прочей снедью, а еще щи с кислой капустою, ушица налимья, ушица карасевая, окуневая, с лососью. Ну и жаренная на вертеле рыба - ух, и вкусна же - куски большие сочные, прямо-таки во рту таяли…
- Кушай, кушай, друже, - улыбаясь, приговаривал Сбыслав. - Эй, челядин… Найлей-ко!
Пили из больших серебряных кубков - не только пиво, бражку, мед, но и привозное вино - мальвазеицу. Пили в больших количествах и не особо пьянели, чай, мед с брагой - не водка паленая, да и правду говорят, что закуска лишний градус крадет.
Миша от удовольствия аж глаза закрыл да прогнал смурные мысли - сначала поесть как следует, а уж потом думу думать! Глаза разбегались - и не только от яств. Посуда на столах - золотая, серебряная, лавки-скамейки резные, узорчатой тканью покрытые, в окна - свинцовые, со слюдой, переплеты вставлены, божница-киот - оклады все в золоте, лампадка зеленым огоньком светится. Да уж, не бедно жил тысяцкий Якун, совсем-совсем не бедно!
Окромя молодого хозяина и гостя, за столом сидела дородная женщина в вышитом затейливой вязью убрусе - Сбыславова матушка, и другие родственники - младшенькие братья-племянники да девчонки - сестры-свояченицы и прочие. Девки пересмеивались, переглядывались, выпивали… и, вопреки всем представлениям Михаила о затворничестве древнерусских женщин, вовсе не чувствовали себя в чем-то ужатыми, скорее даже, наоборот - развеселясь, песни запели, почему-то - про дождь: