* * *
Наркотическое забытьё, призванное охранить от боли, было ужасно. Колька всё понимал, всё осознавал, но не мог очнуться. Иногда из черноты вокруг с грохотом выезжал дорожный каток, и, медленно, неотвратимо вырастая, накатывался всей тяжестью на беспомощного юношу. Он, этот каток, проходил, оставляя боль в раздавленном, но почему-то ещё живом теле - и Колька в смертельной тоске силился закричать, но его не слушались ни тело, ни язык, ни глаза. Он думал, что это смерть, и смерть была ужасна именно своей бесконечностью и безнадёжностью. Навязчиво вспоминалось где-то читанное или слышанное -
Клинком сошёлся свет
На остром сколе льда…
…на сотни тысяч лет -
Тяжёлая вода…
Вечность спустя в этой ужасной тьме появился свет. Похожий на свет свечи… да нет, это и была свеча - её держала в руке девушка с неразличимым лицом, но фигурой, словно бы сотканной из белого сияния. Колька не мог разглядеть - кто это, во что она одета… Он просто знал, что, если сможет дойти до неё, до свечи в её руке - он будет спасён.
Он дотянулся. И открыл глаза…
…Над ним был белый потолок. Рядом, в кресле, сидел знакомый мальчишка - вроде бы Колька его помнил. Мальчишка опустил номер "Костра", который читал. Встретился взглядом с Колькой, глаза расширились, рот приоткрылся, мальчишка уронил журнал и крикнул в сторону второй кровати, на которой кто-то лежал:
- Он в себя пришёл!!!
Потом - нажал кнопку на пульте. Колька хотел подтвердить, что да, пришёл, всё в порядке… но ему внезапно стало очень-очень хорошо, потому что, уплывая обратно в сон - уже обычный сон - он увидел склонившуюся над ним девушку. И теперь он мог различить лицо, которого не видел там - лицо Элли.
- Ты… была… там… - одними губами произнёс он, стараясь удержаться в сознании для того, чтобы договорить, обязательно договорить! - Ты… там… была… ты спасла… меня… Я помню…
6.
Больше всего Колька удивился, когда узнал, что за те четыре дня, что он был без сознания, у его постели дежурили, сменяясь каждые четыре часа, ребята изо всех отрядов Верного. Ну, он бы понял ещё, если бы Славка. Ну, пусть ещё кто-то из его знакомых, которые, может быть, даже считали себя его товарищами. Но - двадцать четыре человека, из которых три четверти он только в лицо и знал, и то плохо!
- Элли, - по-тихому сообщил Славка, когда принёс фрукты, - тут сидела все четверо суток. Спала вон - на соседней кровати. Не отходила от тебя.
Колька была ещё очень слаб и почти неподвижен - и теперь почувствовал, что у него мокрые глаза. А Славка, как ни в чём не бывало, продолжал:
- Ребята хотят сместить Райко. Говорят, что всё это из-за него. Из-за вашей ссоры…
- Что? - сразу нахмурился Колька. - Вот уж чушь… Я сам виноват. Я теперь… теперь кое-что понимаю. А Колька тут совсем ни при чём. Так и скажи всем.
- А ты… - Славка не договорил, только ухмыльнулся весело. Колька поспешно, чтобы не впасть в нелепые нежности, спросил:
- А Элли сейчас где?
- Придёт скоро, - не проясняя ситуацию, сказал Муромцев. И почему-то заторопился. - Вот тут витамины, лопай и поправляйся, а я ещё зайду, поговорим…
Колька, проводив его взглядом, осторожно пошевелился, прислушиваясь к своим ощущениям. Кроме невероятной слабости - ничего неприятного вроде бы… колдовство какое-то. Он счастливо улыбнулся (нет никого, никто не увидит же) и понял вдруг, как страшно было бы умереть - умереть сейчас, когда так здорово обошлось с Эдди, когда появился друг…
- А вот возиться лишний раз пока не надо, - послышалось добродушное бурчание, и Колька ошалело и даже несколько испуганно вжался в подушку. В дверь палаты… вошёл? Нельзя было так сказать, это слово - слишком маленьким было для появившегося человека… В общем, в палате очутился огромного роста атлет, белый халат на которого, видимо, шили по спецзаказу. Лицо гиганта пересекал странный П-образный шрам. Не обращая внимания на изумление Кольки, вошедший проверил что-то на аппарате в углу и только после этого повернулся к юноше:
- Копцев, Ингвар Анатольевич. Обычно я детям представляюсь "дядя Ингвар", тут главное успеть раньше, чем они начнут орать от страха. Но ты ж уже не дитё?
- Вы мой лечащий врач? - осторожно осведомился Колька. Он не помнил в Верном такого врача, а главное - ощущалось, что тот - имперец.
- Да очень мне надо, - проворчал Копцев, садясь на стул (Колька подумал: развалится или нет?) рядом с постелью. - Я холодный теоретик-экспериментатор. Недавно приехал из Седьмого Горного посёлка, где экспериментировал на детях, а тут ты валяешься. Удачно.
- Но я уже не дитё, - напомнил Колька о его собственных словах. Копцев небрежно, как от мухи, отмахнулся:
- Это я пошутил грубо. По уму ты, судя по всему, дитё и есть…
- Вы знаете… - рассердился юноша, но тут же был заткнут - бесцеремонно и спокойно:
- Знаю, знаю. Помалкивай, а то пропишу тебе клизму с касторкой и пришлю с уткой самую молодую медсестру… Хотя нет, не помалкивай, а скажи-ка ты мне вот что…
Он задал Кольке несколько вроде бы не имеющих отношения к травмам вопросов, удовлетворённо кивая и даже что-то черкая в маленьком блокнотике, который выудил из кармана халата. Колька уже не сердился, его начало разбирать любопытство. Ответив на очередной вопрос, он улучил момент и спросил:
- Я был сильно… повреждён?
- Ты что, автомат - "повреждаться"? - хмыкнул Копцев, убирая блокнотик. - Ты, парень, был искалечен. Точней, ты был убит. Крестец перебит, основание свода черепа повреждено, сломаны семь рёбер, разорваны селезёнка и левое лёгкое. Тебя доставили уже двадцать минут как мёртвым.
Колька почувствовал, что бледнеет, кончики пальцев рук и ног противно онемели, а спина вспотела.
- И? - спросил он, ощутив сильнейший постыдный позыв помочиться и с трудом задавив его. Копцев понимающе проследил за движением ног юноши под одеялом и продолжал:
- И тут появляюсь я весь в белом и с волшебной палочкой. Слушай, ты прости мне эту манеру говорить. Просто я на самом деле доволен собой как экспериментатором. И ты можешь гордиться - ты первый на свете человек, который смог восстановиться благодаря неродственному волновому донорству. Не понимаешь? - Копцев явно прочёл это на лице Кольки и добавил: - Захочешь - найдёшь, почитаешь. А пока лучше тебе понимать только одно: ты жив и полностью здоров. Скоро будешь, точней.
- Спасибо, - тихо и с искренним потрясением сказал Колька. - Я…
- Оставь, - поморщился имперец и, вставая, хлопнул себя по лбу: - Кстати! К тебе тут ещё несколько посетителей. Хотел я всех разогнать, но что уж… Запускать?
- Запускайте, - с улыбкой согласился Колька. Копцев кивнул, вышел в коридор и там раздался его торжественный голос:
- Прошу проследовать в порядке живой очереди, они-с уже готовы к приёму!..
… - Ты как, Николай?
Юноша в удивлении широко раскрыл глаза. На пороге - в халате, наброшенном поверх формы - стоял полковник Харзин.
- Товарищ полковник… - Колька сделал движение - сесть, но Харзин пересёк палату и мягко, однако, решительно положил ладонь на грудь лежащего и чуть надавил:
- Лежи, лежи. И я присяду, - он опустился в кресло. Долго, внимательно смотрел в лицо Кольке. Потом кашлянул и сказал: - Мальчик мой… позволь мне тебя так называть… Мальчик мой, спасибо тебе.
- За что? - искренне удивился Колька. - Элли же по моей вине попала в такую историю. То есть, из-за меня. Это же меня хотели поймать. А вашу дочь просто так тронуть побоялись бы. Я скорей виноват, чем заслуживаю похвалы…
И осекся, увидев глаза полковника. Странные. Тёплые, добрые глаза. Как… как у отца. Колька вдруг вспомнил отцовские глаза. И быстро зажмурился, понимая, что сейчас уже не получится удержаться…
- Сынок, - ладонь полковника коснулась локтя Кольки, сжала его ободряющим движением, - я знаю одно. Знаю точно. Когда бандиты схватили мою дочь - ты её спас. Рискуя своей жизнью. Как мужчина и боец. Как человек Империи, как - человек.
- Все меня хвалят, - Колька открыл глаза, шмыгнул носом и улыбнулся. - Неудобно даже…
- Хвалят? - полковник сел удобней. - Ну а сейчас будут ругать. Николай, практически сразу по возвращении в родной город ты сорвал операцию полиции - расспросами в баре "Радуга", потом - налётом на этот бар. Ты был беспричинно груб сразу с несколькими людьми, пытавшимися тебе помочь. Наконец, ты был искалечен и чуть не погиб из-за собственной самоуверенной эксцентричности. Ты - самонадеянный сопляк - пустил прахом труд десятков серьёзных взрослых людей. А всё потому, что не привык слушать никого, кроме себя.
- Я… - выдохнул Колька.
- Молчите, Стрелков! - металлически произнёс полковник. - Мы живём в мире, который требует от общества единства всех, в нём живущих. Никому не запрещено быть оригинальным, и твоя игра в Ветерка ещё не столь давно был безобидной. Тем более, что ты - хороший парень. Честный, смелый, умный, независимый в делах и суждениях. Всё это - великолепно. Но на серьёзной войне играть в одиночку-мстителя - не получится. Это губительно. Это эгоизм - эгоизм, от которого страдают люди, - Харзин перевёл дух. - Положим, ты видишь, что люди что-то делают не так, что-то упускают из виду. Приди к ним. скажи. Посоветуй. Ведь это же не враги, это же твои ребята, ты с ними рос, ты с ними рядом учился и даже дружил. А ты не только не приходишь сам - ты отталкиваешь руку, которую тебе протягивают. И добро бы, если бы ты страдал от этого сам, один. Почему ты считаешь себя выше и лучше других?