Всего за 59.9 руб. Купить полную версию
- Я часто бывал здесь, с купцами. - Поправив на плечах плащ, индеец задержался в дверях. - С самого детства я слышал язык белых людей. Вот так, понемногу, и научился.
Тламак врал, отвечая Ване. Вернее, не говорил - потому что боялся - всей правды. О тайном православном храме на его родине, где часто поют песни по-русски, о старом монахе-подвижнике, что крестил его когда-то в далеких горах отоми, о часовне, разрушенной отрядом молодых воинов-ацтеков. Тламак и сам был ацтеком. Только - тайным христианином. Он спрятал тогда святые книги, жаль, не смог спасти монаха - его принесли в жертву на алтаре Уицилапочтли - племенного ацтекского бога. Ничего этого не рассказал Тламак: жестокий Таштетль, похожий на ощипанную ворону, приказал не болтать в жилище владыки белых, а наоборот - широко раскрыть уши. И слушать, слушать, слушать. Если надо - спрашивать. Все вызнать. О больших морских лодках, об укреплениях, а самое главное - о страшном оружии белых, по мощи сравнимым с могуществом богов.
Он вернулся в корчму ночью - по пути опять подходил к церкви Фрола и Лавра, украдкой молился, спрашивая у Господа совета. А может, рассказать все о Таштетле владыке белых? О том, что страшные ацтекские боги давно жаждут их сердец и, похоже, скоро дождутся - не зря же Таштетль и толстый Аканак так настойчиво собирают сведения о Ново-Михайловском. Того же они требуют и от него, Тламака! И торопят - быстрее, быстрее. Иначе… Иначе - его ждет пирамида с храмом Уицилапочтли на плоской вершине. И жертвенный обсидиановый нож в кровавой руке жреца! Тламак не хотел такой смерти, вполне обычной и даже почетной для ацтеков и подвластных им племен. Ацтеки верили - без человеческой крови остановится бег солнца, и все живое на земле погибнет, погрузившись в пучину мрака. Верили. Но он-то, Тламак, знал, что это не так! Что почитаемые его племенем боги - Уицилапочтли, Кецалькоатль, Тескатлипок - вовсе не боги, а мерзкие языческие демоны, что на самом деле мир устроен гораздо добрее и лучше, чем рассказывают жрецы, что… Нет, вряд ли его поволокут на жертвенный камень - слишком много чести. Просто сдернут кожу да кинут священным змеям шевелящийся кусок красного живого мяса. Бррр… От подобной перспективы Тламак передернул плечами и снова подумал: а смог бы он совершить подобный подвиг за православную веру? Покачал головой, усмехнулся. Нет, вряд ли. Нечего и думать. Слишком слаб он, слаб и труслив. И слишком боится боли.
- А что, Гриша, работать, я смотрю, ты совсем разучился? - Олег Иваныч строго взглянул на старшего дьяка. - Уличные грабежи - почитай каждый день, да некоторые - со смертоубийством! Ух, силы небесные!
Старший дьяк Григорий молчал - а что ответишь-то? Сам знал: запустил оперативную обстановку, со статистикой полный беспредел - число грабежей увеличилось в несколько раз по сравнению с весной - если верить записям в писцовых книгах. Олег Иваныч, похоже, верил. Да и попробуй, не поверь тут, когда… Да еще и со смертельным исходом!
- Глянь-ка, Григорий! - Адмирал-воевода потряс пачкой листков, густо исписанных красными чернилами. - Думаешь, что это?
- Тут и думать нечего, - покраснел Гриша. - Челобитные.
- То-то и оно, что челобитные, - усмехнулся Олег Иваныч. - И, заметь, все не от наших, вновь прибывших, а от местных, кто и раньше тут жил. Тати, пишут, бывали и раньше, но нынче уж от них совсем спасу нет! Нынче - это с нашего появления. О чем это говорит?
- Из наших кто-то крысятничает, - тихо произнес Гриша. Он как будто стал ниже ростом - дружба дружбой, а за работу адмирал-воевода строго спрашивал. - Думаю привлечь к раскрытию лучшие силы…
- Чего? - Олег Иваныч скептически усмехнулся. - А они у нас есть, эти лучшие силы? Кроме этого, ну, того, что в церковном хоре поет у отца Меркуша… как его?
- Николай Акатль.
- Во-во. Кроме него, имеется кто-нибудь? Из местных, я имею в виду.
- Есть пара ребят. - Гришаня потупился.
Олег Иваныч лишь вздохнул тяжело:
- То-то и оно, что пара… Чего делать-то будем?
Последнюю фразу Олег Иваныч произнес спокойно, тихо. Понимал - отсутствие агентурной сети вовсе не вина Гриши, тем более не его вина, что кривая преступности с появлением в Ново-Михайловском новгородской экспедиции резко пошла в верх. Кто приплыл-то? Ушкуйники. А ушкуйники через одного с законом не дружат, как ни тщательно отбирал их Олег Иваныч для экспедиции. Однако ж за каждым не уследишь, да и не нужно это. Другое нужно - повышения процента раскрытия и, соответственно, - наказания. Говоря простым языком - сыскать шильников, имать да - до суда - в поруб.
- Сыскать, - обиженно пожал плечами Гришаня. - Легко сказать. Кто искать-то будет? Коли…
- Знаю. Все знаю, Гриша! - Олег Иваныч положил руку на плечо старому другу. - И что агентуры нет, и сотрудников пока мало, и людишки у нас, сам знаешь какие… Но что местные жители о нас с тобой скажут? Да ладно о нас, о Новгороде, Господине Великом? Что нет, мол, порядка, даже шильников имать не могут. Жили-де без них спокойно, и еще прожили бы, лучше б не приезжали. Плохо, Гриша, когда про власть таковы слова глаголют.
- Ясно - плохо.
- Потому - вычислить надобно татей как можно быстрее. Давай-ка вместе думать.
- Давай, Олег Иваныч! - воспрянул духом Гриша.
- Тогда вот тебе первое задание. - Адмирал-воевода потеребил бороду: - Рисуешь чертеж посада и - буквально по улицам - расписываешь все грабежи, с указанием числа и времени. Понятно?
Гришаня кивнул.
- После с чертежом ко мне. Да, и этого с собой захвати, Николая.
Поклонившись, старший дьяк Григорий Сафонов удалился, прихватив с собой челобитные.
Олег Иваныч вышел во двор - сквозь разрывы золотисто-фиолетовых туч ярко голубело небо. Солнечные лучи, высвечивая тучи, падали на Ново-Михайловский посад почти осязаемыми - можно потрогать - параллельными линиями. С моря дул влажный ветер. Было тепло. Олег Иваныч улыбнулся. Ему нравилась здешняя зима. Адмирал-воевода прошелся по двору, перекинулся парой фраз со стражей, остановился на высоком крыльце, вздохнул полной грудью. К чему-то вспомнились стихи про мороз и солнце - день чудесный. Мороз… Олег Иваныч поежился, вспомнив зимовку на берегах Индигирки, унесшую столько жизней. Радоваться морозу может, пожалуй, лишь полный идиот. А вот здесь - хорошо! Ни те снега, ни те льда. Красота! О чем еще и мечтать человеку? Тем более, что заканчивался сезон дождей, и небо все чаще светилось синью.
Сверху по лестнице вдруг прогремели чьи-то шаги. Пронеслись, словно кто скатился кубарем. Распахнулась дверь - чуть не в лоб Олегу Иванычу, - вот и помечтай тут, повспоминай стихи - пришибут!
Словно бы не замечая никого вокруг, сбежал с лестницы во двор купеческий переводчик Тламак. Обернулся на миг и скрылся в воротах. В глазах юноши Олег Иваныч заметил страх.
Интересно. Кто б его мог так напугать? Индейцы вообще не склонны к излишним эмоциям.
Олег Иваныч пожал плечами, задумчиво протянул руку к двери… И получил-таки! Хорошо - по руке, не по лбу, объясняй потом Софье, что не по пьяни.
- Ой, Олег Иваныч… - затормозил на крыльце Ваня, в красной шелковой рубахе, без шапки, с взъерошенными темно-русыми волосами. Светлые глаза смотрели прямо.
- Спасибо, что не зашиб, - усмехнулся адмирал-воевода. - Носитесь тут, на пожар будто.
- Да не на пожар, батюшка! - Ваня был явно взволнован. - Ведь ты ж, Олег Иваныч, самолично мне указал Тламаку божка золоченого показать!
- Ну, показал? - Олег Иваныч начал кое-что припоминать.
- Показал, - кивнул Ваня. - Он, Тламак-то, ровно сам не свой сделался. Прошептал что-то - и ну бежать.
- А что именно прошептал.
- Да не запомнил я. - Ваня махнул рукой. - Ицила… Уцила…
- Уицилапочтли?
- Вот! Так и прошептал. А ты, Олег Иваныч, откуда знаешь?
- Уицилапочтли. - Не отвечая на вопрос, тихо повторил адмирал-воевода. - Уицилапочтли. Это ведь вовсе не божество отоми. Откуда его знает Тламак? Сталкивался раньше? Вполне возможно. А может… Может, этот Тламак вовсе не из отоми? А тогда кто купцы?
Дул ветер, нес по улице коричневую песчаную пыль, еще вчера плотно прибитую дождями. С утра уже проглядывало солнце, высушивая напоенную дождями землю и поднимая пыль, так же как и летом.
Порыв налетевшего ветра качнул плетенную из агавы циновку, закрывавшую узкий вход в глинобитную хижину, маленькую, с плоской тростниковой крышей. Она стояла на самой окраине посада, почти у стены, скрытой колючим кустарником. Сразу же за стеной располагались предгорья, начинались дикие места, с доносившимися по ночам рычаньями оцелота и пумы. Распахнув циновку, ветер швырнул в хижину пыль, разбудив спящих там мужчин - Матоню и Олельку Гнуса.
Проснувшись с чиханьем, Матоня высморкался, выругался, потянулся. Протерев глаза от закиси, ткнул пяткой Олельку. Тот недовольно засопел, пробурчал что-то.
- Вставай, вставай. Хватит спать. На рынок пора!
- Да ну, дядько Матоня, - заныл Олелька. - Завтра сходим.
- Вставай, говорю! Некогда завтра, - сурово прикрикнул Матоня. - Нам краску покупать, забыл, что ли? Краска кончилась.
- Так сам-то…
- Я те дам - сам! - всерьез рассердился Матоня. - Ужо как огрею веткой!
Убоявшись угрозы, Олелька вскочил на ноги.