Всего за 144.9 руб. Купить полную версию
В кузне было холодно. Непрерывно горящие угли всегда распространяли вокруг железоделательной мастерской деловитый жар, а потому именно холод сразу же резанул Середина по живому. Как мертвая мастерская - хоть похороны начинай. Груда дров занимает почти всё место - видать, уже вместо сарая эту постройку использовать начали. Горн сложен из валунов размером с голову, скрепленных глиной. Некоторые из камней успели растрескаться, но печь пока что была вполне работоспособной. Меха из сыромятной кожи - похоже, из коровьей шкуры сшиты. Тоже не принципиально - коли расползется, заменить несложно. Однорогая наковальня, насаженная на дубовый чурбак, валялась у самой дровяной кучи, опрокинутая набок. Интересно, почему ее половцы не уволокли? Тяжелая, что ли, оказалась? Инструмента на стенах никакого, хотя к стене прибито три ряда ремней с ячейками для ручников, пробойников, оправок, клещей. Это всё степняки унесли, не поленились
- Вот, Людмила, гость наш.
Середин повернулся на голос и увидел рядом со стариком высокую женщину лет тридцати с серым лицом, впалыми щеками и глазами цвета перепревшей листвы. Волосы были спрятаны под платок, груботканое платье обходилось без каких-либо украшений.
- Мыслю я, уходить ему некуда. Может, на постой пока возьмешь?
- Отчего не взять, коли община хлеба да мяса подкинет? - пожала плечами хозяйка. - Коли сам, конечно, с другим кем не сговорился.
- Не сговорился, - покачал головой ведун. - Олегом меня мать назвала.
- Вот и уладили, - кивнул старик, хотя о цене за постой разговор пока даже не начинался. - Я Мишке велю на двор лошадей завести, к конюшне. У тебя ведь, Людмил, токмо мерин ныне остался.
- Пустая конюшня, - согласилась женщина, - пусть заводит. Одинца покличьте, он коней примет.
- Наковальню, смотрю, половцы уволочь не смогли? - вернулся к своей теме Середин.
- Не нашли. Мы с детьми, как на гать бежать, опрокинули ее к стене, да дров накидали. Криницы и обломки всякие там же лежат. Но коли сбоку смотреть - так токмо пень и видно. А раскидывать кучу степняки поленились. Видно же, берег низкий, вода рядом. Схрона не вырыть.
- Вот, значит, как…
Олег отбросил к стене несколько поленьев, нашел ямину с ровным дном, оставленную осевшим в глину под бесчисленными ударами чурбаком, потом взялся за наковальню, поднатужился, поднял с земли. Наклонив, подкатил к яме, опустил на старое место. Прикинул, как проще заготовки из горна на рабочее место перекладывать, немного повернул.
- У Беляша аккурат так же стоял, - вздохнула женщина и пошла к дому.
- Постой, Людмила! - заторопился следом Олег. - А инструмент остался или пропал?
- В схроне остался, - вздохнула хозяйка. - К чему его сюда тащить? А ну, половцы опять налетят али мордва подступит? Что осталось, и то пропадет…
- А уголь есть?
- Мешков десять еще на чердаке лежат. Муж еловый любил пережигать. В работу ель брать не любят, гниет быстро, да еще смолистая больно. А для угля - в самый раз.
- Попользоваться маленько можно?
- Тебе-то зачем?
- Подковы на конях посмотреть хочу. Может, поправить чего придется? А инструмент у меня есть. С собой вожу, который полегче.
- Пользуйся, коли умеешь. Мне-то от него пользы никакой. Печь им не протопишь. Муж сказывал, без поддува не горит.
- Это верно, не горит, - согласился Середин. - Так тогда принесу мешочек-другой?
- Бери..
Однако потрудиться в этот день ему так и не удалось. Пока он перетащил с чердака в кузню несколько дерюжных мешков с легким, как хворост, углем, расчистил помещение от поленьев, приготовил инструмент, уже начало смеркаться, и разжигать горн не имело никакого смысла. К тому же хозяйка позвала его ужинать, выставив к каше еще и крынку густого и тягучего хмельного меда. После такой трапезы глаза стали слипаться, и ведун, забравшись на полати, сработанные под самым потолком, на указанное Людмилой место, мгновенно провалился в сон.
* * *
Возле плотины, раздергивая упавшую в воду хлебную корку, крутилась сибилья мелочь. Рыбешки, коли завялить их, али закоптить ведерко, вкусные - да только по одной таскать замучишься. Коли ловить, то косынкой частой надобно, чтобы уж вытянуть - так всю стаю. Он кинул в воду еще корку, улыбнулся появившейся мысли - ведь и вправду, давненько он рыбы у мельницы не ловил! А малышня зимой сушеных сибиликов куда радостней, нежели даже семечки щелкает. На мед и то так не налегает, когда Света дает. Он повернул голову, убедился что колесо крутится мерно, ничто ему не мешает, зашел в сарай, сыпанул в ворот жерновов с полмешка гречи, затем потрусил вверх по тропинке - и вдруг услышал от дома мужские выкрики.
Он знал, помнил, чем всё это кончится - но спрятался в кустарник, надеясь на лучшее. А когда голоса стихли, побежал ко двору, в душе надеясь, что всё это - сон, всего лишь сон. Что сейчас он проснется, и окажется, что ничего подобного не было, что Светлячок его жива, лежит рядом, улыбаясь и поглаживая мужа по груди.
Калитка, покосившийся навес. Он смахнул в сторону сено, опилки, зацепил кончиками пальцев край доски - и вновь увидел неподвижное тело с темным лицом, прижимающее к себе еще одно, совсем крохотное. Отчаянье резануло по сердцу, ощущение полной безнадежности, бесполезности, непоправимости…
- А-а-а-а!!! - Олег вскочил, ударился головой о бревна потолка, зашипел от боли.
- Кто это? Что? - встрепенулась внизу женщина.
- Ничего! - зло огрызнулся Середин, спрыгнул на пол, прямо босой протопал к двери, толкнул ее, шагнул в сени, потом на улицу, остановился на крыльце, полной грудью вдыхая холодный воздух.
Тоска немного отпустила. Он вышел со двора, спустился к болоту, остановился на самом краю, потихоньку приходя в себя.
Да уж, крепко досталось мельнику. Даже слегка касаясь того, что тот испытал, Олег не мог чувствовать по отношению к Творимиру не то что злости или ненависти, а даже обиды или укоризны за свершенное с ним самим, с его душой и телом. А что бы он сделал, окажись на месте мельника? Выстоял бы? Сделал заговор на забытье? Или - да не услышат боги такой ереси - простил?
- Да минует меня чаша сия, да не достанется мне подобного выбора, - забормотал ведун. - Никогда не обращался к тебе с просьбами, о Сварог, прародитель племени русского, но ныне прошу. Слишком тяжела ноша сия для сердца человеческого.
Плеснула вода за осокой, обжег руку теплом крест. Небрежным привычным движением Олег начертал в воздухе вытянутый полуовал, знак воды, пробил его пальцем, давая понять здешним обитателем, что он свой - их, водяной крови. И тут же с удивлением замер: прежде он не знал такого знака! Ворон ничему подобному не учил!
- Значит… - прикусил губу ведун. Значит, он всё-таки получил знания мертвого мельника? Его душа сидит где-то внутри, временами сметая его, Олега, личность и забирая тело себе, но память Творимира всё-таки стала его. Или, скорее - их общей памятью.
- Чужак! - хлопнула в доме дверь. - Чужак, ты где?
По проулку затопали еще одни босые ноги - Людмила в одной рубахе с накинутым на плечи пуховым платком сбежала к нему, схватила за руку:
- Пойдем отсель, чужак. Нельзя людям к нашей топи подходить. Недобрая она.
- Что же вы живете здесь, коли недобрая? - удивился Олег.
- От ворога прятаться удобно, от и живем. Пошли скорее, пока беды не случилось… - Женщина, уже успевшая отдать болоту своего мужа, требовательно дернула ведуна, смотря в клубящийся над бесчисленными окнами туман, и тот подчинился.