Удивительное дело…это что же, чтобы в тюрьму теперь сесть, надо сначала пропуск выписать? Нет, если Страну Советов что-то и погубит, так это бюрократия! (Верное замечание. Прим. Редактора).
Проводив медленным взглядом Лациса, исчезнувшего за жалобно брякнувшей доводчиком окованной жестью дверью с круглым глазком, я не торопясь завернул за угол и вышел на набережную…
Тут же мне в лицо сырой, пахнущий морем и свежим огурцом ветер швырнул холодной призрачной рукой горсть мокрого снежку, немедленно стекшего мне за воротник ледяными каплями…
Хорошо!
Хотя, казалось бы, что хорошего в промозглой питерской осени? Когда нога вязнет в ледяной чавкающей каше цвета подсолнечной халвы, которую не успевают убирать трудолюбивые дворники, когда утренние сумерки плавно перетекают в вечерние, когда промозглая сырость пробирает до самой глубины иззябшей души…
Но по сравнению с тем, что меня ждет…Я пил свежий ветер как божественную амброзию.
Чем пахнет тюрьма? "У каждого дела запах особый! Пахнет пекарня тестом и сдобой…"
Тюрьма пахнет болью, потаенным, не выпячиваемым на показ страданием, спертым дыханием немытых тел, плохой и скудной пищей, ваксой от сапог конвоя, медным привкусом засохшей крови, прокисщей мочой и сладковатой блевотиной…
Тюрьма пахнет безнадежностью.
Так что гуляй, бродяга, дыши…пока есть такая возможность.
Обернувшись спиной к реке, я отыскал глазами щедро забранное решеткой, полукруглое сверху оконце моей прежней "хаты". Вроде она?
Да, четыреста вторая. Тогда в двухместной камере, в которой при проклятом царизме привольно томилось редко когда двое узников совести, а в основном пребывало по одному - нас набилось двенадцать человек. Так что одну шконку подняли к стене, дабы дать всем место… На второй же шконке мертвым сном спал очередной счастливец, дождавшийся наконец своего часа, а остальные пассажиры в это время …стояли! Потому что свободного места было, как в трамвае по утрам.
Да, о том, чтобы в тюрьме посидеть, мы тогда просто мечтали!
Х-ха…помню, первым делом мне в рот засунули целую жменю хлебного мякиша, с грозным наказом - не глотай! Потому что из него наш умелец непрерывно что-то лепил. Мякиша ему надо было много…зато и скульптуры получались исключительно выразительные! Мальчик с конем, вертухай с дубиналом…как живые. Одно слово, выпускник Академии Художеств. Литерка, КРТД. (Очень плохое словосочетание. Если относительно невинная "литерка" - буквенное словосочетание КРД - "контрревоюционная деятельность" грозит просто многолетней отсидкой, то буковка Т - "троцкистская" - уже оборачивается отсидкой весьма и весьма короткой, заканчивающейся обычно в подвале. Прим. Редактора).
Рядышком со мной, помню, всегда стоял профессор Нумеров, директор Астрономического Института, германский шпион…Он тогда, летом 1934-того, весьма неосторожно передал своему коллеге, тоже директору, но уже Геодезического Института, несколько оттисков своих еще не опубликованных в Астронавигационном Альманахе статей. Увы, сей дружественный институт находился не в Пулково, а в Потсдаме! И то, что было нормальным и обыденным в 1929-том, стало преступным всего пятилетку спустя…Гитлер к власти пришел, вот оно как! а профессор такой пустячок и просмотрел…Потому что его взгляд был устремлен только к звездам. Да и какая ему была разница, как зовут нового премьер-министра чужой ему страны - Гитлер, Штрассер или вообще Гиндендург? Да и что такое этот Гитлер, в масштабах наблюдаемой нами Вселенной?
Так вот, бедный Борис Васильевич, член-корреспондент не только АН СССР, но и пары других академий, все выпрашивал у сокамерников хоть какие обрывки бумаги! И на любом клочке - этикетки ли от пачки махорки, упаковки ли глазурованного ленинградского сырка, обертки ли туалетного мыла - все писал, писал, писал…лихорадочно, яростно, торопливо…
Хотел он успеть обосновать свой метод исследования систематических ошибок звездных каталогов с помощью наблюдений траекторий движения малых планет…Не успел.
Получил свои десять лет без права переписки и ушел в тьму внешнюю, коридорную… а коридоры в Крестах, увы, всегда кончаются стенкой.
А тщательно собранные нами клочки бумаги с записями ученого "галерный" бросил на наших глазах в выносную парашу. Такие дела…
4
Тяжелая и горячая ладонь ("Как тяжело пожатье каменной десницы!") опустилась мне на левое плечо…
- Смотрю я на Вас, Владимир Иванович, и каждый раз вижу погруженным в глубокие думы… А по мне - думай, не думай - обезьяну не выдумаешь. Вот, держите!
И Лацис протянул мне серенькую книжицу паспорта со вложенным в неё листом розовой бумаги, наискось перечеркнутым красной полосой.
Потом добавил ехидно:
- А паспорт-то у Вас, извините, "минусовочка"…(Запрет на проживание в столицах. Прим. Переводчика) Как вы с такой ксивой (документом. Прим. Переводчика) вообще сумели в Городе-то прописаться?
- Очень просто. Пришел после лагеря в РайОНО, спросил - не нужны ли учителя? Да и зашел-то я туда, ни на что не надеясь! Потому как середина учебного года, все ставки заняты…на мое счастье, в сорок пятой школе как раз кого-то…э-э-э…
- Помню-помню. - Тонко усмехнулся Лацис. - Проходили у нас учителя по делу лево-право-троцкистского блока! (Не шутка! Был именно такой процесс, над блоком с таким оригинальным названием. Прим. Переводчика).
- Вот. Не было бы счастья, так чужое несчастье помогло…где завучу посреди года учителя взять? Позвонили из отдела в райком, оттуда отнеслись в паспортный стол, и меня в порядке исключения…вот я с и вами!
- М-да. Много у нас еще формализма…Ну, милости прошу к нашему шалашу!
Показав на вахте свой пропуск очень милой женщине с добрым крестьянским лицом, одетой в серую вохровскую гимнастерку и вооруженной только помятым медным чайником, из которого она, не особо обращая на нас внимания, старательно наливала кирпичного цвета чай в граненый, мутного стекла стакан, я в сопровождении моего Вергилия вступил под высокие своды Крестов.
Однако, против ожидания, Лацис свернул не налево, к "сборке" и "вокзалу", а по длинной, с синими кафельными плитками на стенах галерее довел меня до высоченной, от гранитных плит пола до самого потолка, решетки, преграждавшей, как я понял, выход во внутренний двор.
Стоящий у решетки часовой - на этот раз с винтовкой, с примкнутым трехгранным клинком, отдал нам честь, внимательно обшарив цепким взглядом не только меня, но и моего спутника. Причем удостоверение Лациса он изучал даже пристальней, чем мой паспорт.
Лязгнув, за нашими спинами закрылась дверь в галерею. Перед нами у выхода наружу вновь стоял часовой, на этот раз в "богатырке" с опущенными клапанами, застегнутыми на шее. Наколов мой пропуск на острие штыка, он пропустил нас мимо себя…
Что это за новации такие? - удивился я. Потому что тюремный двор, который я за время следствия частенько наблюдал из окон коридора, пересекала высокая стена из плотно, без единой щелки, пригнанных друг к другу заостренных сверху деревянных плах … В моё время её не было!
Из-за забора доносился странный механический рокот, как будто здесь (в Крестах?!) запускали аэропланный мотор…
Перед калиткой, обочь которой стоял покрашенный в уставной цвет грибок часового, под которым возвышался боец в роскошном тулупе, чекист доверительно взял меня за рукав:
- Владимир Иванович, Вы человек взрослый, засиженный… так что я Вам особо и напоминать ничего и не стану, но, всё же…
- Уже.
- Что "уже"?
- Я уже ничего не вижу, не слышу, да и вообще - меня здесь нет и никогда не было! А если я где и был, то в этот момент спал.
- Н-ну ладно…однако подписку я с Вас все же возьму, не возражаете? В рабочем порядке…
- С меня уже брали, когда я на "большую зону" (то есть на коммунистическую "свободу". Прим. Переводчика) из "зоны малой" выходил.
- Да о чем же?
- Все о том же. Я ничего не видел, не слышал…
Лацис пренебрежительно махнул рукой:
- Да что Вы могли видеть-то? У Вас же была совсем жалкая литерка, СОЭ (Социально-опасный элемент. По ней подвергались репрессиям представители паразитических классов, враги трудового народа, такие как, например, проститутки, тем не менее, не представлявшие никакой опасности для большевиков. Прим. Переводчика), всего-то три годика… Небось, весь срок на одной ножке простояли?
- Ага, примерно так, гражданин начальник, всё и было…
…Когда нас глубокой осенью пинками и прикладами высадили из телячьих вагонов на станции Кемь Кировской железной дороги (несколько серых, исхлестанных злыми ветрами "финских" домиков посреди уходящей к горизонту унылой холмистой лесотундры, над которой тяжело висели набрякшие ледяным дождем свинцово - серые тучи), моя левая нога, обутая в когда-то щегольскую теннисную туфлю, мигом по щиколотку провалилась в набрякший ржавой водой мох… Её мгновенно охватил свирепый ледяной капкан, вырывая из которого ногу левую, я мгновенно провалился в огненно-ледяную яму ногой правой, но зато по колено…Причем эту ногу я вытащил из ямы уже босой - в одном рваном на пятке носке. Туфлю же с утробным чавканьем засосала ледяная, серая глина.
Увы, достать утопшую туфлю я не сумел - потому что на мою согнутую спину тут же обрушился окованный приклад карабина.