- 'Ведьмой' меня прозвали. Мама, когда я ей сказала, что иду в школу воздушных стрелков, потащила меня к нашей колдунье. Я - комсомолка, но отказать матери... Меня напоили каким-то отваром, я ничего не помню, что происходило, но мне сказали, что меня заговорили, что я не умру, пока не покажу своё имя. А когда под Куусамо нас сбили, все выбросились на парашютах, командир и штурман попали к финнам, а мой парашют не хотел спускаться, и меня ветром оттащило на нашу сторону за линию фронта. Ребята достали шила, и мы напились, поминая моих. Я, по пьяне, всё и разболтала. А после того, как в третий раз сбили, у Рыбачьего, через пятнадцать минут нас вытащили катерники из воды, но и командир, и штурман были уже мертвы, а у меня ещё билось сердце. Теперь все верят, что я заговоренная. А свою смерть отдаю другим. Почему Вам рассказала? Так всё равно расскажут. Не лётчики, так бабы. Они у нас на язык шустрые.
В комнате вкусно запахло птицей. Килли стояла, помешивала супчик, добавляя туда какие-то коренья, листики, собранные ею в тундре по дороге.
- Ты - местная?
- Нет, я из Карелии, но жила недалеко отсюда, возле Кеми.
- А где стрелять научилась?
- Отец охотником был, и я каждый год ему помогала. Одна я дома росла, мама болела, и детей больше не было. До этого было трое, но все умерли от голода. А Вы откуда?
- Из Ленинграда.
- А у нас говорили, что из Казани...
- Работаю там, но первый год.
- У Вас отбоя не будет от местных женщин. Очень многие хотят, как можно быстрее, уехать отсюда. А мне нравится в тундре! Можно, я Вашу винтовку буду брать? Очень бой хороший! Дичи здесь много!
- А местное начальство ругаться не будет?
- Насколько я знаю, сейчас Вы здесь самый старший.
- Вот как?
- Все говорят. У меня готово!
Она поставила мне большую миску с супом из рябчика, а сама пристроилась на тахте и ела там, как я не уговаривал пересесть за стол, она не соглашалась. Она немного странная, по-русски говорит с лёгким акцентом, чуть растягивая слова, и, иногда неправильно ставит ударения. Другой народ, со своей культурой, своими привычками. И суп не напоминал ничего из того, что я пробовал из дичи. За счёт абсолютно других приправ. Кто она по национальности я не спросил, да и толку-то! Я не разбираюсь в северных народностях. Карелка, финка, саамка, большой разницы не вижу. Говорят, совсем разные, но я не улавливаю пока этой разницы. После ужина я заполнял карточки испытаний, все борта были на вылете, возвращаться будут после пяти утра. Килли ушла куда-то с посудой, затем появилась снова.
- У Вас бельё чистое есть? Сауна готова.
'Помыться? Вообще, это идея!' Я полез в рюкзак. Сауной оказалась землянка в двухстах метрах от склада, возле небольшого чистого ручья. Но без предбанника, раздеваться надо снаружи, под комарами. Меня сначала удивило, что Килли начала раздеваться тоже, потом вспомнил, что у 'них' так принято. Натоплено было здорово! Я, правда, предпочитаю пар жару, но, в таких условиях и это сказка. Сказал об этом Килли.
- Баня есть в городке, но только по субботам. Мы сами вырыли эту баньку, чтобы отогреваться после полёта. В воздухе промерзаешь до костей. Борисов, крайний командир, тоже не любил жар, у него тут банка и веники припрятаны, сейчас достану. Только я вниз пойду, я пар плохо переношу. А Вы - парьтесь!
Она достала банку, налила горячей воды туда. Там плавали какие-то веточки, травы, листья. Я плеснул на камни, вот это дело! Запарил веники и прошёлся по себе ими. Черт возьми, как приятно. Выскочил из баньки и лёг в ручей. Потом заскочил обратно.
- Странные вы люди, русские! Что в этом хорошего? Я один раз пробовала, так мне плохо стало!
- Так это если перепаришься! Для этого в воду и прыгаем.
- Нет-нет! Она холодная! Я не для этого греюсь! Только дрова переводите!
Разубеждать я её не стал. Пусть моется, как привыкла. Я завершил мытьё, сбегал ещё раз к ручью, и начал вытираться и одеваться. Мошка достала, сразу липнет.
- Меня не ждите, - послышалось из-за приоткрывшейся двери, - мне ещё здесь убираться!
По дороге я нашёл штук восемь больших белых грибов, принёс их в дом. Но, появившаяся Килли резко запротестовала против их присутствия в комнате.
- Их нельзя есть!
- Что, ядовитые? Не может быть! Это белые.
- В тундре они бывают и ядовитыми, нет, матросы их едят и сушат, но как можно есть эту гадость?
Я похохотал над Килли, но вынес их на крыльцо. Утром их уже не было, наверное, часовые себе забрали. Лег спать, пока машины в воздухе, но проснулся не от рева двигателей, а от того, что кто-то тихонько плакал. В комнате темно из-за маскировки, зажёг свет.
- Килли, ты чего?
- Нет-нет, товарищ кап-два, ничего. Это я от обиды. Извините, что разбудила! - послышалось с топчана.
Я прошёл в прихожую, присел на тахту.
- Кто тебя обидел? Я?
- Да нет, Григорьев и остальные. Все воюют, а меня кухаркой сделали.
- Сегодня у полка вылетов не было.
- Не было! - всхлипнула она. - Нет, Вы меня не обидели, и даже руки не распускали. Любят у нас поддразнить. - и тут она заревела ещё больше, вспоминая что-то свое, былое. Как женщина она мало меня заинтересовала, девчонка ещё совсем. Всхлипывая, она рассказывала о том, что было в течение этих восьми месяцев, пока она на флоте. Все обиды, приставания, насилие, все, что происходило с ней и остальными. Ей требовалось высказаться, и решить свою судьбу, так как она отчётливо поняла, что в полк её больше не возьмут.
- Ну, не получается у меня, как у всех! Страшно? Конечно, страшно! Ведь никакая я не заговоренная, и кровь у меня такая же, как у всех. Вот только всё насквозь отморозила в море. Даже не забеременеть, чтобы уйти из полка. А я так хотела этого зимой. Дернуло меня всё рассказать тогда, сатана перкеле. Когда Борисов, всё-таки, меня в экипаж взял, я думала, что всё изменится. Бабник он был, и насильник, ему нравилось, когда всё это делается через силу, а сам, как мужик, совсем слабый был. И жинка от него через это и ушла, видели её, наверное, в финчасти работает. А я не сопротивлялась, и у него ничего не получалось. Он так злился! И, в первом же вылете нас сбили, хоть я и двух мессеров завалила. А теперь что делать? Все будут говорить, что я Ваша 'ППЖ', а Вы на меня даже и не смотрите. Все и так сторонились, а теперь совсем хана.
'Да, всё понятно! О времена! О нравы!' Зная, что впереди шансов уцелеть мало, все старались жить на всю катушку, не оборачиваясь назад и не загадывая дальше следующего вылета. Четкие разграничения существовали только по иерархии: спит с начальством: 'ППЖ', спит с кем-то из лётного состава: 'Своя', спит с младшим по званию: 'Б'. Вся градация! Примитивно, но... Такова жизнь. Бог с ним, не будем изображать праведника и импотента.
- Пойдём. - сказал я Килли.
- У меня морда зарёванная.
- Ничего.
Она подбежала в умывальнику и пару раз плеснула себе в лицо. Легла рядом и прошептала:
- Можно я всё сделаю сама? У меня так давно никого не было!
Я не ответил. Она повернула меня на спину, и села сверху.
- Только не надо ничего делать! Я сама!
Я чуть помог ей только тогда, когда она дошла до конца.
- Я смогла показать своё имя! - сказала она минут через десять после этого. Дыхание у неё было бурным, несмотря на то, что прошло много времени. Я провёл ей пальцем по спине.
- Ещё! - попросила она, изменившимся голосом. - Всё! Хватит! - и мгновенно уснула. А мне пора было вставать, где-то далеко послышался гул моторов. Когда я вернулся, Килли и 'Тигра' в комнате не было. Появилась только в 10, принесла глухаря и трех тетеревов. Мордашка смущённая, подошла ко мне, и смущенно потянула за пуговицу гимнастерки:
- Спасибо! Знаешь, как моё имя? Килликка - 'женщина'. Я сегодня ей стала. Впервые в жизни.
Через неделю, один из стрелков прибыл на вылет пьяным в стельку, и Килли ушла на вылет вместо него. Борт вернулся, потопив транспорт в 2000 тонн. В кабине стрелка на ремнях висело маленькое худенькое тело мертвой Килли, лучшего воздушного стрелка Северного Флота.