- Сбылось мое заветное желанье… увидеть Падую, науки сердце… И вот уже в Ломбардию я прибыл… прекрасный сад Италии любимой… Благодаря родительской заботе, благодаря любви ко мне отцовской, я окружил себя твоей заботой, мой Марио, слуга мой самый верный… Родился в Пизе я. И город этот… прославлен именами добрых граждан, среди которых и отец мой старый… Винченцио из рода Бентивольо… А был я во Флоренции воспитан… Я оправдаю все отца надежды, умножив знаньями его богатство… Поэтому я, друг мой, и займусь… наукой философской - той, что миру… дает простое умозаключенье: лишь добродетель - путь к вершинам счастья!.. Что ты ответишь? Прав я или нет?.. Ведь уезжая в Падую из Пизы, считал себя ныряльщиком я смелым, уйти который жаждет в глубину и ощутить ее простор бескрайний…
Он читал довольно долго. На широком подоконнике написан был практически весь первый акт - конечно, не в полном его виде, который помнил Смотритель…
(он помнил и все те купюры, что еще предстоит сочинить новоявленному гению, он запросто мог подсказать их ему, но уж текстовые подсказки автору - не его задача)…
но, как уже говорилось, пьесе - правиться, сочинителю - совершенствоваться.
- Ну и как? - спросил сочинитель, завершив чтение.
Он-то, судя по торжествующему тону, отлично знал - как. Но хотел реакции слушателей (слушателя), как и всякий автор, то есть homo publicus, человек публичный. Тем более - актер.
- Неплохо, - одобрил Смотритель, не поднимаясь с кровати. - Только давай исправим имя слуги.
- Зачем? - не понял Уилл.
- Пусть он будет не Марио, а Транио, - мечтательно, словно вспоминая нечто приятное, сообщил Смотритель, то есть граф.
- Зачем? - по-прежнему не понял Уилл.
- Тебе что - жалко? - сварливо спросил граф. - Ну, вспомнил человек Падую, вспомнил друзей…
- Да на здоровье, - легко согласился Уилл, беря перо и исправляя текст.
А Смотритель облегченно вздохнул про себя: в каноне слугу звали именно Транио. И, не исключено, Уилл и сам бы впоследствии решил поменять имя, поскольку текст, им прочитанный, немало пока отличался от канона, но Смотритель в этом малом случае почему-то решил не ждать милостей от природы в лице воспитанника.
А вообще-то, говоря высокопарно, душа его пела и смеялась, а если попросту, пожиже стилем, то он был невероятно счастлив, как всегда бывал счастлив, когда очередной проект получался даже не по оптимуму, а вовсе по максимуму: что задумал, то и сделал. Задумал он сотворить Шекспира - сотворил. Чем не ровня Создателю?..
И тут он внутренне засмущался, открестился от пошлого богохульства, собрал высокие (и глупые) чувства в кучку и выбросил… куда?., а за окно и выбросил, никто не заметит, там и без них мусора - горы, убирают улицы нерегулярно и скверно. Пустив в себя первый (незваный, но приятный) импульс радости (пополам с жирным самодовольством), он, многажды испытывавший сей импульс, прекрасно знал: это всего лишь - Начало, пусть даже и с прописной буквы, а работа (вся-вся-вся!) - еще впереди, ибо сотворить Гения - лишь холодная техника, коей он (как и его коллеги по Службе) владел отменно, а вот выстроить Миф про Гения - это работенка для сильных духом. То есть: терпеливых, последовательных, небрезгливых, предусмотрительных, изобретательных, толерантных ко всем и всему, общительных, остроумных, неунывающих… а-а, долго продолжать!
Короче, все это - он, Смотритель.
- Что значит - неплохо? - возмутился Уилл. - Гениально! Старик Бербедж умрет от восторга и счастья.
- И кто ж тогда тебя поставит на театре? - поинтересовался Смотритель, поднимаясь наконец с грязной постели и подходя к влюбленному в себя драматургу. - Ну-ка, дай… - Забрал у того листы.
Что это были за листы! Кляксы, размазанные по странице, съезжающие вверх-вниз строчки, плохо читаемые буквы, а ошибки!..
Смотритель был силен в староанглийском…
(стал силен с недавних пор, пока готовился проект)…
и ему, грамотному, тяжко было смотреть на это рукописное творение, он вмиг порадовался, что ни один лист шекспировских рукописей пе дошел (не дойдет) до потомков. Хотя… Нет, Смотритель по-прежнему не собирался, не имел права хоть в малости изменять миф. Просто он также вмиг оправдал подопечного: мало ли в Истории литературы гениев, не друживших с грамотой или чистописанием? Хватает и хватало. И нечего потомкам, которые так и норовят опустить (сбросить с котурнов) любого великого предка, давать для того повод.
Не дошли до потомков рукописи? Так и будет!
А как иначе может быть? История, изучаемая (и почти всегда корректируемая) спецами из Службы, всегда и закольцована во времени. Вот объяснение. Я (Смотритель, к примеру) знаю, что когда-то в прошлом было - так, но, чтобы действительно было - так, я возвращаюсь в прошлое, в момент некоего События, изучаю его пристально и, если ход его не совпадает с известной мне, человеку будущего, Историей, я делаю все, чтобы было - именно так. Если не обращать внимания на автоматную тавтологию (так-так-так, говорит автомат), то я (Смотритель, к примеру) в своем времени изучаю Событие по учебникам истории, а в прошлом являюсь творцом…
(лучше - опосредованным, но бывает - непосредственным)…
этого События.
Как в старой песне: любовь - кольцо…
- Ты же сказал, что хорошо учился в школе, - произнес Смотритель раздумчиво, перебирая исписанные листы. - Трудно предположить…
- Я не говорил, что хорошо, - немедленно отказался Уилл. - Я говорил, что учитель у нас был замечательный. Это правда. А я чистописание терпеть не мог. Да и отец работать заставлял, он у меня - кожевник, так что эти руки… - он повертел ладонями с растопыренными пальцами, - не для чистописания. И потом: я же все, что сочинил, худо-бедно, но написал. И прочел вслух по писаному, ни разу не сбился. Чего ты еще хочешь?
- На самом деле ничего, - ответил Смотритель. - Разве что узнать одну мелочишку: как ты назовешь пьесу?
- Не знаю, - беспечно сказал Уилл. - Может быть, "Бродяга во дворянстве"?
- Ни в коем случае! - перепугался Смотритель. Что-то его эксперимент начал втягивать в себя совсем другие, посторонние, времена, и других, тоже посторонних, людей. Вот и название (почти то же!) грядущей пьесы грядущего Мольера неожиданно всплыло. Что за странные побочные эффекты привычной, даже рутинной уже менто-коррекции? Как бы ненароком не намешать сюда чего не надо… - "Бродяга во дворянстве" - это пошло, дружище Уилл. Это, знаешь ли, как-то очень пофранцузски. А мы с тобой, Mon cher, в Англии. Назови-ка ты пьесу "Укрощение строптивой".
- А кто строптивая? Мелисса?
- Я уж не знаю, кто строптивая у тебя, но в похожей пьеске, что я смотрел в Глостере… скверный текст, кстати, очень скверный, Бербедж прав совершенно… там ее звали, кажется…
- Черт ее знает, не помню. Но, думаю, это - Мелисса и ее стоит переименовать. Скажем, в Катарину.
- Думаешь, в Катарину?
- Думаю, думаю… Слушай, как ты вообще сочиняешь? Где план сюжета? Где список персонажей?.. Ты хоть знаешь, что у тебя дальше произойдет?
- Я же текст той, старой, пьески помню. Более-менее… Но я не хочу повторяться в точности, мне неинтересно. Я пишу новую пьесу, совсем новую! Я только использую старый сюжет, а имена - другие, место действие - другое, слова - другие, мысли - другие. Я же не вор, Франсуа. Ты захотел, чтоб я стал драматургом - я стал им, не так ли? А драматург может воспользоваться старым сюжетом, у которого к тому же и ав ор-то неизвестен. Ведь может, да?
Смотритель спорить не стал. Он превосходно знал, что традиция сюжетных повторов тянулась с библейских времен и до славного двадцать третьего века, из которого он прибыл к Шекспиру. Заметил лишь про себя: как же быстро Уилл ощутил себя драматургом! Словно и не он поутру уверял графа, что слова для него - темный лес, в котором так легко заблудиться бедному актеру. А сейчас, почувствовав власть над словами, уже и не вспоминает, что она - дар. Со стороны. Еще точнее - дар со стороны графа Монферье, французского самородка, умеющего что-то там в мозгах переворачивать, перемешивать, переставлять. И хоть бы "спасибо" сказал…
Правда, на кой черт графу "спасибо"? А уж Смотрителю - тем более…
Но наглость-то, наглость какова! Это тоже - дар, почище умения "что-то там переворачивать в мозгах"…
- Может, - подтвердил Смотритель. - Пользуйся на здоровье.
- Я и пользуюсь, - подтвердил известное Уилл. - "Укрощение строптивой" - это просто песня, это в самое яблочко. Так ты точно думаешь, Катарина, да?
- А кто ж еще более строптив? Не Бьянка же… Тут ты прав: пусть вторую девушку зовут Бьянкой, вполне итальянское имя… Как там у тебя: "Таким путем сердец не покоряют… А не отстанете, так врежу от души вам по балде тяжелым табуретом… и с ног до головы измажу грязью". Это ж она - потенциальному жениху, если я не забыл старый сюжет. Ну просто фурия!
- Ты прав, пожалуй, - задумчиво согласился Уилл. - А больше женщин в старой пьеске не было, и у меня вроде не предполагается… Катарина, конечно, Катарина… - Оживился: - Я второй акт так и начну - с разговора сестер. Бьянка - тихая, нежная, робкая, а Катарина - вихрь! Ну точно: фурия!