- А тот не захотел.
- И что с того? - повторил Смотритель, хотя прекрасно знал, что с того.
- Может, я и напишу? - задумался Шекспир. - Знаешь, я прямо так и вижу этого медника. Вот он ругается с трактирщицей… толстая такая… как тетка Хеккет из Уинкота, это рядом со Страдфордом, я знаю места с детства и тетку Марион отлично знаю, она нам, мальчишкам, всегда давала воды, настоянной на яблоках… он ей не заплатил, конечно, пенсов десять или пятнадцать… а медник - Слай, как наш Слай, ну, из театра, ты его должен помнить… пусть его в пьесе зовут, как Марло, Кристофером… - засмеялся отстраненно, словно раз говаривал не с графом Франсуа, а сам с собой.
Точное слово "отстраненно", подумал Смотритель, Уилл уже не здесь, он - в Уинкотте, в окрестностях родного ему Страдфорда, где живет его знакомая Марион Хеккет, где стоит трактир, в котором он сам бывал не раз, пил в детстве дареную яблочную воду, а в юности - что-то покрепче и знает, что на десять - пятнадцать пенсов там можно славно надраться.
- А где происходит действие? - спросил он у Шекспира. - В Страдфорде?
- Где? - Шекспир трудно возвращался в родную комнату. Сказал раздраженно, как человек, которого отвлекли от дела на пустяки: - В каком Страдфорде? Что там может происходить? Где-нибудь в Греции, в Афинах, например… Или в Италии… Даже, наверно, лучше - в Италии. Там, мне говорили, еть город Падуя, краси-и-вый…
- Ты же там не был, - поддел Смотритель.
Но Шекспир не подделся.
- Ну и что с того? - удивился он. - Я напишу, а подробности потом выясним у тех, кто был. У его светлости графа Рэтленда, например. Или у его светлости графа Саутгемптона. Или у его светлости графа Эссекса. Кто-то из них там наверняка бывал…
- Логично, - согласился Смотритель. - Кто-то, может, и бывал, несмотря на молодость… Хотя, если ты не возражаешь, кое-что о Падуе и я могу рассказать. Я-то уж точно бывал там.
- Значит, расскажешь, - рассеянно откликнулся Шекс пир. - Позже. Не отвлекай меня…
Он уже держал в пальцах перо, он уже откупорил чернила, он уже развернул лист и прижал его верх, чтобы не сворачивался, бутылочкой.
Смотритель закрыл глаза.
Со стороны - отдыхает человек. Однако он так и не ушел вовсе из мозга подопечного, сохранил менто-связь, разве что исчезла река, а кораблик, судя по всему, действительно вырвался со дна и уплыл вперед - уже и не видать его. Он, Смотритель, вполне мог бы…
(ну, чуть больше Силы, чуть глубже вторжение в мозг испытуемого, перципиента)…
возбудить в Шекспире постоянную и ничем не прерываемую способность (или все же гений!) слагать слова во фразы, возбудить ее навеки и отойти в сторонку, даже не наблюдая за подопечным. Разве корректируя иногда творимое тем - чтоб, значит, Миф жил и не менялся. Но тогда Шекспир стал бы только Шекспиром, Потрясающим Копьем, то есть актер - драматургом и поэтом, две биографии слились бы в одну, и тайна Великого Барда (миф о нем) исчезла бы из Истории, оставив правдивую и полную подробностей жизнь еще одного Гения.
Мало ли Гениев, чья жизнь - никакая не тайна, знает госпожа История? Не мало, к общему счастью…
Нет, Шекспир для всех должен остаться таким, каким его знают и в общем-то любят современники: веселым, легким на язык, вольным на дружбу, повторим - не глупым, остроумным… Кстати, вот загадка из его подлинной, описанной редкими современниками и частыми литературоведами биографии: как понять толковое умение делать денежки из всего, что подворачивается, умение, осуждаемое оными литературоведами, спецами по Великому Барду, поскольку они не в силах соединить корыстолюбие и талант в одном человеке и тем самым упрямо доказывают, что жадюга Шекспир никак не мог написать "Гамлета" или даже "Укрощение строптивой", как это умение объяснить? Что-то Смотритель до сих пор не замечал в друге Уилле способности зарабатывать. Способность тратить - это пожалуйста, а наоборот… Может, умение сие - побочный эффект, возникший в перципиенте при менто-коррекции, возбудившей в нем талант поэта?.. Как там Шекспир шутил: стану, мол, не драматургом, а негоциантом. Неужто получил вдвое? Может быть, может быть… Случалось в практике Смотрителя похожее. И если талант поэта будет контролироваться Смотрителем, особенно - поначалу, то дар коммерсанта, видимо, поселится в Шекспире безнадзорно.
И то славно: хоть какая-то компенсация за невозможность стать гением при жизни. Да и кто из ныне живущих, из современников Шекспира и графа Монферье, в самом деле, поверит, что миляга Уилл и есть тот самый Потрясающий Копьем? Никто не поверит. Из тех, кто хорошо знает или еще узнает Уилла - точно никто. И Миф останется Мифом. Современники (близкие по духу тому, что творит Бард) будут только подозревать, кто он - Потрясающий Копьем, будут даже думать, что, как говорится, знают, но не протреплются (как и их потомки), но никто не подумает на самого Уилла. И на какого-то французского графенка - тоже, хотя он, конечно, смышлен и образован, миляга, но - лягушатник, а что с них возьмешь!..
И только в анналы Службы Времени лягут неведомые миру доказательства того, что Шекспир - един в двух ипостасях. Но анналы, как уже сказано, это - super top secret, так что шекспироведы всех мастей могут спать спокойно. А Смотрителю - судьба следить за творческим состоянием Гения, живущего в коммерсанте. И не давать оному коммерсанту считать Гения собой. Не слабо, а?
Не слабо. А то, что Уилл начал "шекспириану" не с "Генриха VI", как считают одни шекспироведы, не с "Двух веронцев", как считают другие, не с поэтических…
(хотя и не подходящих для Гения по уровню)…
"Феникса и Голубя" или "Венеры и Адониса", как считают третьи, а с "Укрощения" (как, кстати, считают четвертые), то так тому и быть. Или иначе: значит, так и было на самом деле. Потому что все, что случится с корабликом, вынырнувшим из реки, уже случилось. Это - закон Истории, установленный Службой Времени. И только он, закон этот, единственно верен.
3
Смотритель спал и во сне видел, как работает Уилл. Такой, значит, сон его посетил - глубоко реалистичный. Но Смотритель…
(если бы его разбудили и потребовали объяснить сей sonmium phainomenum, то есть феномен сна)…
привычно знал: даже во сне, в этакой временной отключке (как бы!) он не прерывает менто-контакт с объектом, ибо прерви он его - что бы, любопытно, сочинил Шекспир, который еще не понял и не принял на бессознательном (или подсознательном) уровне проснувшийся (оттого, что разбудили) у него дар? Трудно представить. Это - как ребенку, вдруг впервые пошедшему, требуются поддержка (буквально) и внимательный контроль взрослого: упадет ведь. Потому что не знает, что пошел…
Так что сон Смотрителя был чутким, как у коренного жителя Нового Света, той же Вирджинии, к примеру, который всегда обязан быть начеку: не идет ли "на вы" очередной Колумб, очередной Веспуччи, очередной Писарро или, если ближе к веку шестнадцатому, очередной (и тоже совсем не мирный) британский производитель табачной отравы.
Поэтому, когда Уилл, молчаливо и таинственно скрипевший перьями…
(именно так, именно во множественном числе, поскольку отсутствие привычки водить пером по чистому листу приводило "объект" к массовой порче писчего инструмента)…
вдруг издал бессвязный вопль, вполне подходящий воинам Колумба или Писарро (или надсмотрщикам на табачных плантациях), швырнул остатки очередного пера в угол и уже вполне внятно спросил:
- Ты спишь, Франсуа?
- Сплю, - подтвердил Смотритель.
- Тогда просыпайся, - нелогично заявил Уилл. - Я тебе тут кое-что прочту.
Смотритель открыл глаза и узрел сияющее лицо Шекспира, измазанное почему-то чернилами от волос на лбу до бороденки на подбородке (уж о руках и говорить не приходилось!). Драматург-неофит по-драконьи сверкал очами, улыбался во все свои тридцать два зуба (сохранившиеся в целости до двадцати девяти лет, достижение отменное и нехарактерное для века) и явно ждал, что Франсуа немедленно, заслышав призыв, вскочит с постели и станет слушать классику стоя и в почтении.
Но Франсуа повел себя неадекватно: не вскочил, не замер в ожидании чуда, а лишь спросил сонно:
- Все написал?
- Что и, водяная мельница, что ли? - обиделся Уилл. - На нее вода льется, она и крутится без роздыху. А я - человек.
Простой. В университетах не обучался. У меня мозги к творчеству непривычные, хотя ты с ними точно что-то сотворил… - Тут опять его в восторженность повело: - Ну нет, ну точно! Ну сотворил! Не веришь? Слушай…
Встал в позу, каковая, по его мнению, соответствовала торжественности как момента, так и написанного им текста (как в Натре его учили), и начал.
Смотритель закрыл глаза и слушал.
Он знал текст пьесы, наизусть знал - как и тексты всех остальных пьес Барда, вошедших в Великое Фолио. Он мог сам стать в соответствующую позу и читать с выраженьем то же "Укрощение", и читал, кстати, когда готовился к проекту, и даже заставлял слушать коллег по Службе, подвернувшихся к месту и ко времени (или, с их точки зрения, - не к месту и не ко времени). Но сейчас знакомый до запятой текст казался ему как бы чужим, неуловимо не похожим на знаемый. А он и был не похож, потому что Уилл выдавал еще не канонический вариант, а первый, неотделанный, неотточенный, неотшлифованный, но - тот, тот, тот! Шекспировский! Гениальный - хоть ты умри!..
Смотритель умирать не собирался. Он преотлично понимал, что восторженность автора оказалась помноженной на восторженность его самого, Смотрителя, создателя феномена но имени Потрясающий Копьем, и результат умножения никак не давал быть хоть на йоту объективным.
Да и на кой черт нужна была объективность, если Смотритель слышал волшебное (пусть даже не на самом мелодичном в мире староанглийском):