Всего за 176 руб. Купить полную версию
Больше всего места (аж три комнаты на третьем этаже) отхватили пролетарские писатели со своими объединениями ВАПП и МАПП, издававшими журнал "На посту", редакция которого умещалась в тех же трех комнатах. Их всесоюзная организация (ВОАПП) пока еще не существует – она въедет сюда же только вроде бы года через три, когда наконец соберется Первый всесоюзный съезд пролетарских писателей и соответствующее объединение будет создано. Кроме них, на том же третьем этаже гнездились: Федерация объединений советских писателей, Всесоюзное общество пролетарских писателей "Кузница", Общество крестьянских писателей, Объединение писателей "Перевал", Союз революционных драматургов…
Союз поэтов и Всероссийский союз писателей (объединявший так называемых "попутчиков") занимали более удобные и просторные комнаты второго этажа. В зале второго этажа по вечерам также заседали участники различных творческих объединений – весьма популярного "Литературного особняка", не менее популярного "Литературного звена", "Литературного круга", "Лирического круга". Там же, в бельэтаже, стояли бильярдные столы, и сюда частенько захаживал покатать шары Владимир Маяковский.
Но ресторан – это было что-то. В отличие от более поздних заведений такого рода, которыми владели различные творческие союзы, этот был открыт для любых людей с улицы. И в него, естественно, набивалась масса публики, явившейся поглазеть на "настоящих писателей и поэтов" в непринужденной обстановке. Как там было у Маяковского?..
Обыватель любопытен -
все узнать бы о пиите!
Увидать
в питье,
в едении
автора произведения.
А вслед за публикой, из числа которой хотя и не все, но многие обладали довольно тугими кошельками, слетались и "ночные бабочки" с Тверского. Впрочем, дамочки эти были такого пошиба, что столь поэтическое название к ним, пожалуй, совершенно не подходит.
Ну, поедем…
Что ты, Вася!
Вот те крест -
не заражу…
Вот в эту атмосферу мы с девушкой и окунулись, пройдя в несколько больших кабинетов цокольного этажа, переделанных под ресторан. Сначала было просто ничего не разобрать в густом папиросном дыму, который, казалось, способен был выесть глаза. Потом стало понятно, что зал битком набит. Да, трудно было ожидать иного – ведь сегодня предпоследний день заседаний Всесоюзной конференции пролетарских писателей, открывшейся шестого января. Посему тут, в ресторане, конечно, собралась немалая часть делегатов.
Но как же отыскать в этом вавилонском столпотворении человека, пожелавшего со мной встретиться? И я и Лида начинаем методически ощупывать глазами помещение ресторана. Первыми мое внимание привлекают два чем-то похожих молодых человека в обычных для того времени гимнастерках без знаков различия, устроившихся за маленьким столиком (столик даже без лампы) у стены. Перед ними стоит по кружке пива (едва пригубили, однако не то что прочая публика, значительная часть которой если и не вдрызг, то близко к этому), какая-то немудрящая закуска. Парни довольно-таки похоже изображают любопытных провинциалов, впервые в жизни попавших в подобное общество. Но любопытство их имеет подозрительный оттенок – сосредоточенными, внимательными взглядами они неотрывно контролируют все пространство вокруг.
Так, похоже, цель где-то рядом. Лида, кстати, тоже "срисовала" эту парочку и шарит глазами поблизости. Первой мне в глаза бросилась физиономия Карла Радека – не узнать его было невозможно. Всклокоченная шевелюра, густые бакенбарды, круглые очки, трубка… Прожженный циник, талантливый и остроумный журналист. А рядом кто, в гимнастерке, как и многие здесь? Неужели Фурманов? Во всяком случае, очень похож. Кто же еще там, за их столиком?
В этот момент человек, сидевший к нам спиной вполоборота, видно почувствовав взгляд, оборачивается. Вот и пришли. Это же Артур Евгений Леонард Фраучи, он же Артур Христианович Артузов, начальник КРО ОГПУ.
Подхожу к столику:
– Здравствуйте, Дмитрий Андреевич! – протягиваю Фурманову руку. – Давно мечтал познакомиться с автором "Красного десанта" и "Чапаева" (чуть не ляпнул вместо "Чапаева" про "Мятеж", в последний момент смекнув, что он, возможно, и не вышел еще из печати). Позвольте представиться: Осецкий, Виктор Валентинович, работник ВСНХ.
Фурманов, чуть помедлив, внимательно смотрит на меня, потом встает из-за столика и пожимает протянутую руку:
– Будем знакомы! Хотите – присоединяйтесь к нам, вместе со спутницей.
– С удовольствием! Позвольте мне ее представить: Лагутина Лидия Михайловна. Недавно окончила Коммунистический университет. Хотя я старый партийный волк, а она пока лишь комсомолка, это скорее она мой идеологический стержень, чем наоборот. Можно сказать, мой персональный комиссар! – Лида с ухмылкой пытается пихнуть меня своим острым локотком в бок, я отскакиваю чуть в сторону и с некоторым смущением оглядываюсь: – Да тут ведь ни одного свободного стула не разыщешь! – разочарованно развожу руками.
– Это мы устроим! – восклицает молодой человек лет двадцати пяти и срывается с места, выскочив на лестницу, ведущую в бельэтаж.
– Может, познакомите меня пока с остальными? – спрашиваю Фурманова.
– Да, конечно! – спохватывается тот. – Вот это Юра Либединский, тоже политбоец, как и я, хотя Гражданскую почти и не захватил. Уже две книги написал, и Воронский в "Красной нови" его хвалил.
Пожимаю руку человеку, лет на шесть-семь моложе тридцатитрехлетнего Фурманова.
– А это… – поворачивается Фурманов.
– А с Карлом Бернгардовичем я уже довольно хорошо знаком, хотя и виделись мы мельком. Мы с ним оба удостоились одной чести – побывать в германских тюрьмах. Однако встретиться там нам не довелось. Когда он приехал в Германию, я был на лечении в Хадерслебене (в Северном Шлезвиге, еще не отошедшем тогда к Дании), где меня и арестовали после начала январских боев девятнадцатого года в Берлине.
– Точно! – восклицает Радек. – Вы тогда работали в Гамбурге, если я ничего не путаю.
– Не путаете.
– Да, мне тогда, после убийства Карла Либкнехта и Розы Люксембург, лишь каким-то чудом удавалось держаться на свободе, но в феврале меня все же загребли в тюрьму. Я уже чувствовал, что над моей шеей занесен топор, особенно когда девятого марта арестовали Тышку и уже на следующий день застрелили. Однако как-то обошлось…
– Меня-то им пришлось уже в марте перевести под надзор в санаторий, а в апреле было решено депортировать в Россию – все-таки статус дипломата какую-то роль сыграл. Хотя выпустили в РСФСР только в начале июня. А вас ведь продержали в Моабите до конца года? – полуутвердительно спрашиваю Карла.
– Моабит был не самой веселой страницей в моей биографии… – протянул Радек. – Впрочем, – спохватился он, – не будем устраивать вечер воспоминаний. Разрешите вам представить…
Но Артузов предпочел представиться сам.
– Артур, – коротко произнес он, отвечая на рукопожатие. Хотя он был ровесник Фурманова, но выглядел явно старше из-за сильной проседи в волосах, да и бородка не делала его моложе.
В этот момент к нам подошел тот молодой человек, что так резво отправился за стулом.
– А это Вацлав Сольский, молодой, но уже способный журналист, – аттестовал его автор "Чапаева".
– Ну что, Вацек, будем знакомы. Меня зовут Виктор Осецкий, – протягиваю ему руку, он ставит стул на пол, отвечает на рукопожатие, затем начинает оправдываться:
– Мне в МАППЕ только один стул удалось реквизировать. И тот с боем вырвал!
– Ладно, – машу рукой, – как-нибудь пристроимся. И познакомьтесь с моей спутницей: Лида Лагутина.
– Очень приятно, Вацек, – раскланивается с ней Сольский.
Делать нечего, и мы с Лидой, под улыбки всей честной компании, устраиваемся на одном стуле. Оглядываюсь уже внимательнее, стараясь не сосредотачиваться на одном Артузове. Но даже и мимолетного взгляда достаточно, чтобы составить о нем первое представление. Коренастый, широкоплечий крепыш с очень сильно развитой мускулатурой. Крупная лобастая голова, брови с изломом, коротко подстриженные усы и бородка клинышком. Френч военного образца, но без знаков различия, застегнут на все пуговицы. На столе перед ним – ни водки, ни пива, ни вина. Впрочем, и остальные тоже обходятся без спиртного. Необычная черта для здешней публики.
Когда мы устроились, Либединский заговорил с Радеком, видимо продолжая беседу, которая шла здесь до нашего появления:
– И все же, Карл Бернгардович, почему же у вас тогда, в двадцать третьем году, получился такой провал в Германии? Ведь вроде бы дело шло к революции, там были наши опытные кадры – и все вдруг сорвалось? Чего вы не учли?
Радек изобразил кривую улыбку:
– Вы не знаете специфики работы в Германии. Многие наши представители тоже не знали этой специфики, и нередко немецкие товарищи ставили их прямо в тупик. Вот, помнится, был такой случай с одним из наших военных инструкторов в провинциальном германском городке. Он там обучал местных коммунистов, как надо захватывать железнодорожную станцию. Он им говорит: "Как только из центра будет получен условный сигнал о начале революции, вы должны послать на вокзал заранее подготовленную группу из двадцати вооруженных товарищей. Оружие должно быть спрятано, и эти люди, как обычные встречающие, идут в кассу, покупают перронные билеты, проходят на перрон, а затем при помощи товарищей-железнодорожников задерживают на станции все поезда".