Всего за 176 руб. Купить полную версию
Проскочив на первом этаже мимо витрин с какой-то галантереей (меня прямо умилили расчески с претенциозными названиями – "Ермолова" за 72 копейки, "Собинов" за 81 копейку и, как веяние нового времени, "Мейерхольд"), находим отдел верхнего платья. Вот, кажется, то, что надо: пальто из вполне симпатичного темно-бежевого сукна, воротник-стоечка, манжеты и борт оторочены неширокой полоской цигейки, да еще и муфточка, отделанная той же цигейкой, входит в комплект. Присматриваюсь: хорошо посаженная подкладка, а под ней все довольно аккуратно простегано ровным нетолстым слоем ваты. Лида сначала даже не артачится, но, стоит ей узнать цену предстоящей покупки, взвивается ракетой:
– Что-о-о? Ты с ума сошел! Больше восьми червонцев – да это же моя зарплата, считай, за три месяца! – И она пытается резко развернуться, чтобы уйти.
Да, пальтецо попроще можно было бы и за половину этой цены купить, но мех!.. Однако отступать не собираюсь:
– Инструктор Лагутина! – Моя рука крепко держит ее за запястье. – Отставить истерику! У меня пальто-костюмы-ботинки есть, а зарплату мне платят для того, чтобы я ее тратил, обеспечивая покупательский спрос для нашей легкой промышленности. Так что половину имею полное право потратить на свою жену. – Затем, разворачивая Лиду к себе и строго глядя ей прямо в глаза, спрашиваю: – Ты что, против развития нашей легкой промышленности? – И добавляю, сразу меняя тон на умоляющий: – Замерзнешь ведь, воробушек… Сил нет смотреть, как ты дрожишь!
Моя комсомолка сначала непроизвольно прыснула в ответ на строгую лекцию о роли покупательского спроса, потом как-то сразу сделалась серьезнее и молча позволила примерить на себя пальто. К счастью, оно оказалось ей вполне по фигуре, и длина была как раз по сезону – почти до верхнего края теплых фетровых ботиков. Не знаю, что на нее больше подействовало – мои уговоры или впервые употребленное по отношению к ней слово "жена", – но дальше она безропотно наблюдала, как я расплачиваюсь за покупку, а когда мы вновь вышли из магазина на декабрьскую стужу, тихо пробормотала "спасибо…", уткнув нос в мех воротника.
Отец Лиды, тезка Салтыкова-Щедрина, уже дома и уже успел отужинать, что вообще-то бывает нечасто – как правило, работа в Исполкоме Коминтерна задерживает его допоздна. Он устраивается пить чай вместе с нами – и тут, за разговором, удается узнать кое-какие новости по делам Коминтерна.
– После того как выяснилось, что подготовка вооруженного восстания в Эстонии провалена и тамошняя охранка готовится устроить коммунистам кровавую баню, пришлось все отменить. Это сильно ударило по Зиновьеву. Хотя теперь должность генерального секретаря ИККИ упразднена, он ведь по-прежнему член Исполкома и пользуется большим влиянием в аппарате. А это выступление в Эстонии было целиком его затеей, – рассказывает Михаил Евграфович.
– И что, там не было никаких шансов? – интересуется Лида, подняв голову от книжки. Она уже выпила свой чай и теперь пристроилась на диване со старинным томиком французских стихов, который я ей как-то подарил. Впрочем, томик так и лежит нераскрытым у нее на коленях, а она внимательно прислушивается к нашему разговору.
– Никаких! – вздыхает ее отец. – Даже после отмены выступления охранка как с цепи сорвалась. До сих пор идут аресты, шестеро товарищей убиты при задержании, руководитель компартии ранен, но сумел скрыться.
– А как же наши люди, которые должны были поддержать эстонских товарищей?
Михаил Евграфович, не задавая вопросов об источниках моей осведомленности, поясняет:
– Нашим-то всем удалось благополучно уйти. Но Берзин был страшно зол на Зиновьева за то, что тот так подставил его кадры. Фрунзе и Уншлихт в ЦК по этому поводу небольшой скандал учинили. С Гриши-то, конечно, как с гуся вода, но репутация у него все-таки подмочена этим делом.
На Тверском бульваре, махнув рукой на расходы, останавливаю сани с извозчиком и еду к себе в Малый Левшинский. Трамвайные пути, а заодно с ними и небольшая полоса проезжей части более или менее расчищены от нападавшего за последние дни снега, и санки довольно ходко летят по накатанной колее. Сижу с некоторым комфортом, запахнув меховую полость. Надоело уже по морозу, да еще с метелью, пешком шляться. Потому и отдал вознице три рубля серебром, не торгуясь. Дома, раздевшись, ощущаю, насколько в комнате зябко, и собираюсь подбросить дровишек в печку, но не тут-то было. И дровишки, лежавшие рядом с кафельной голландкой в моей комнате, практически закончились – лишь одинокое полешко сиротливо жалось к стенке, – да и печка потухла, уже успев остыть. Делать нечего – тащу на второй этаж сразу две вязанки дров, благо успел за недели вынужденного безделья наколоть их в достатке. Вторую вязанку отношу на кухню, к дровяной плите, около которой хлопочет Игнатьевна. Увидев меня, навьюченного вязанками дров, она с сочувствием замечает:
– Эх, Витя, вот бы уголька раздобыть! Одного ведерка, почитай, на целый день хватит, и не надо дрова на горбу таскать. А тебе спасибо, я уж думала, самой придется дрова приволочь.
– Так где же уголек-то добудешь? – реагирую на мечту своей хозяйки. – Печки им, пожалуй, только в Донбассе и топят. А так все в промышленность идет, на железные дороги и на флот. Да и дешевле выходит дровишками-то топить.
– Что же твои большевики все никак добычу угля не наладят? – В вопросе старушки сквозит явный укор, хотя язвительных ноток в голосе и не чувствуется.
– Почему же никак? – Тут можно немного и обидеться. – Вон, еще два года назад паровозы дровами топили, а теперь на угольке бегают. Погоди, Игнатьевна, дай срок, мы так развернемся – не то что дрова, и уголь для печи таскать не надо будет.
– Это как же? – удивляется она. – Керосином, что ли, печи будем заправлять, наподобие примуса?
– Да не будет печей. – На моем лице появляется довольная ухмылка. – Проведем в дома центральное водяное отопление от одной котельной на целый квартал!
Игнатьевна некоторое время молчит, переваривая мое заявление, затем несколько раз кивает:
– Ну-ну, дай-то бог. – Но доверия к моим словам у нее, похоже, нет.
Наколов у себя в комнате лучину и сложив шалашиком в печке (откуда предварительно выгреб кучку золы в ведерко), выбираю колотые полешки помельче и подкладываю четыре штуки туда же. От скомканной газеты поджигаю лучину, и дрова довольно быстро занимаются, потрескивая, – все-таки сыроваты малость. Машинально проверив заслонку дымохода – открыта ли (вот уже и привык…), – затворяю дверцу и жду, когда пламя разгорится как следует, чтобы подбросить еще дров и закрыть поддувало.
После этого расстилаю на столе тряпицу и принимаюсь за непременную чистку оружия. Вытаскиваю "зауэр" из кобуры… и на пол, кружась, падает небольшой белый квадратик – сложенная вчетверо бумажка. Наклоняюсь, разворачиваю, читаю мелкий, каллиграфическим почерком выведенный текст:
"Виктор Валентинович! Убедительно прошу вас завтра, десятого, около двадцати часов, посетить ресторан в "Доме Герцена". С вами очень желает встретиться лицо, с коим вы как-то имели беседу в стрелковом клубе". Подписи нет.
Так-так-так! Лицо, значит. Имел беседу. Да к тому же "как-то". Тогда сам Дед отпадает, хотя могу голову поставить на кон, что это именно он записочку и подсунул. Стрелковый клуб – это, конечно, тир "Динамо". В других мне как-то бывать не доводилось. С кем же я там имел беседу?
Трилиссер, скорее всего, тут ни при чем – он со мной уже не раз встречался и без этих шпионских штучек. Кто там еще был? Артузов и Мессинг. Мессинг сейчас в Питере, то есть в Ленинграде, и плохо могу себе представить, что ему от меня может быть надо. Хотя наездами он в Москве бывает и, наверное, не столь уж редко. Артузов? Возможно…
В конце концов, что я теряю? Возьму с собой Лиду для подстраховки. Зря она, что ли, в МЧК почти три года оттрубила? Да и Мессинг ее хорошо знает. Но Мессинг это или Артузов – все равно поговорим. Заодно поглядим на писательско-поэтический бомонд.
Глава 5
Подпись Маяковского
Итак, сегодня, в субботу, десятого января, к восьми часам вечера мы с Лидой идем в ресторан "Дома Герцена". С одной стороны, если кто-то (а особенно если это большой чин из ОГПУ) желает устроить конспиративную встречу, то делать это в проходном дворе, коим является упомянутый ресторан, по меньшей мере странно. А с другой стороны, может быть, именно на этой нелогичности выбора места встречи и строится расчет?
Зайдя за Лидой и обменявшись приветствиями с только что вернувшимся с работы Михаилом Евграфовичем, я вместе со своей спутницей направляюсь в логово поэтов и писателей. Нам, собственно, только бульвар перейти – и вот он, "Дом Герцена", Тверской бульвар, 25. Уже темно, на улице по-прежнему холодина, метет, и мы быстро проскакиваем на другую сторону проезжей части, пересекая трамвайные пути. В скудном свете фонаря у входа перед нами сквозь вьюгу виднеется трехэтажный бело-желтый особнячок в ложноклассическом стиле (вместо портика с коринфскими колоннами лишь их имитация на фасаде).
Имя Герцена дом получил не случайно – собственно, Александр Иванович здесь и родился в одна тысяча восемьсот двенадцатом году. Позднее, в сороковые годы девятнадцатого века, он бывал в этом доме в литературном салоне дипломата Свербеева, куда захаживали и Аксаков, и Гоголь, и Чаадаев… Сейчас этот дом также был овеян литературной славой, правда, совсем иного рода. Литературный институт в одна тысяча девятьсот двадцать пятом году в нем еще не разместился, но зато чего там только не было!