Делают это всегда медленно и долго. Справа от входа вдруг сыпятся искры. Стук камня по железу, пыхтение. Наконец, возникает красненький светлячок - трут загорелся. Светлячок пульсирует в такт слышному дыханию, разгорается… И появляется огонёк свечи. После наряжённого вглядывания в абсолютную темень деревянного ящика, каковым является всякое здешнее строение - просто ослепительный. Слепит-то он здорово, а вот света даёт мало: смутно видны два незанятых "спальных места" у левой и передней стен сарая и какая-то куча тряпок у Чарджи за спиной, у правой стенки. Вот эта куча и храпит. А теперь - попукивает.
- Сухан, барахло - туда, девку вон туда. Рогожку с неё сними.
- Поповна?
- Чарджи, у меня-то поповна, а у тебя-то кто?
- Попадья.
Что?! Ё! Не хрена себе! У неё же муж ещё в домовине на столе лежит! А у моей - отец… Мда… Чарджи объясняет немногословно:
- Селяне… пили-пили… приходили-уходили… вдова с каждым за помин… я насчёт книг сказал… она говорит: "потом". Я тут прилёг. Она книги принесла - вон лежат. Никакая. Стали смотреть книги, она на постель мою присела… потом свечка упала, потухла. Ну, я её в темноте-то… пьяненькую… а чего нет, когда она сама… руки-ноги по сторонам разбрасывает… Как кисель: пни - колышется. А твоя как? Тоже лыка не вяжет? Вином, вроде, пахнуло…
Слева, из-под постельной кучи, в которой устроилась Трифена, доноситься полувсхлип-полувздох. А у меня начинают судорожно крутиться в голове шарики с роликами, выискивая наиболее прибыльный вариант дальнейшего развития событий. Лёжа в куче алтарных покровов в церкви, Трифена успела рассказать, что немалую часть церковной утвари и книг её отец-покойник хранил не в храме, а в доме.
Отец Геннадий собрал неплохую библиотечку. На "Святой Руси" только для нужд богослужения обращается около девяноста тысяч экземпляров книг. Большая часть, естественно - разные требники, псалтыри, часословы… Канонические Евангелия и апокрифы, "Апостолы"… Из Ветхого Завета переведены две или три книги. Есть ещё разные "Жития", есть богословские трактаты, постоянно распространяются "списки запрещённой литературы". И сама эта литература. Перечень довольно обширный: 100–150 названий. Есть ещё разные "Слова", "Поучения"… Есть светская литература: по географии, истории… Энциклопедии типа "Русской Палии"… А ещё есть куча разного на греческом, латыни, древнееврейском…
Не знаю как другие попаданцы, может, они вообще - неграмотные, но у меня постоянное отсутствие буквенно-цифрового материала перед глазами вызывает… крайнее раздражение. Как у наркомана - отсутствие дозы. Пока существуешь на грани очевидной и недвусмысленной смерти - как-то не до того. Но чуть напряжение спадает - начинает сосать под ложечкой. Буквально - вплоть до появления слюноотделения. Не могу без текстов. Не печатных или электронных - таких просто здесь нет, но хоть - рукописных. Не хватает. Чего-то важного для жизни…
А книги здесь - дороги, и библиотека покойного в три десятка томов - целое состояние. Что ставит в повестку дня, или точнее - ночи, поскольку у нас тут темно, вопрос о приведении потенциального продавца к "нормальному виду".
Совсем недавно, в Елно, я "доламывал" вдову-кузнечиху угрозами по теме государственных пыток по выдуманным мною обвинениям. Существенным элементом процесса "нормализации партнёра по сделке" было наличие у неё любовника, и её, по здешним меркам, "недостойное поведение". Отчего предполагался "ущерб репутации" с разными последующими неприятностями вплоть до смертельного исхода.
Репутация в "Святой Руси" - "святое дело". Даже в суде различаются две категории свидетелей: видоки и послухи. Те, кто были свидетелями собственно события, и те, кто могут дать характеристику подсудимого, рассказать о его репутации.
У кузнечихи репутация оказалась… не очень. В результате - у меня задарма почти - образовался кузнец с полным "приданым". А как с этим делом у попадьи? "Доброе имя" - можно создавать, а можно и разрушить. Причём второе - существенно быстрее. Если несколько модифицировать ситуацию с кузнечихой… "Повторение - мать учения". Ванька! Давай "по матери"! Сам же просился: "Учиться, учиться и учиться". Пробуем.
- Сухан, бабе связать руки, привязать к стене. Ножик в щель между брёвнами вбей и вязку на рукоятку. Пасть дуре заткнуть, морду замотать. Чарджи, ты не обидишься?
Удивлённый взгляд. "За что?". Равнодушное пожатие плечами. Он смотрит на постель у другой стенки.
- Нет. На что она мне теперь? Я пока её дочку попробую.
Чуть слышный всхлип от левой стены. Чарджи направляется к этой куче покрывал. И натыкается на мой дрючок.
- Нет. Она - моя.
- И чего? Я же её не испорчу.
- Ты не понял. Она вся моя. Телом и душой, умом и сердцем, в мире горнем и мире дольнем. В жизни земной и загробной. Она отдана в волю мою вся и навечно. Слова произнесены в храме божьем перед иконой Богородицы. Пред чудотворной "перво-Лукинишной". Вон она, в ящике стоит. Можешь посмотреть.
Чарджи останавливается, ошарашенно переводит взгляд с меня на деревянный ящик у стенки, на кучу тряпок на постели… Но тут начинает шевелиться, покряхтывая и попукивая пьяная попадья. Яблоками, видать, закусывала - треск такой…
- Чарджи, ты лучше кинь своей подстилке ужратой рогожку под задницу - пока она постель не заляпала. Да подержи ей ноги разведёнными.
- Зачем это? Сам не справишься?
- Ты уж делай, пожалуйста, что я тебе говорю. Быстро и без вопросов. Или Сухан подержит, а срам её - ты выбривать будешь?
Ханыч, недовольно поморщившись, ухватывает попадью за лодыжки и разводит их в стороны, прижимая к постели, Сухан, смочив волосы на её лобке и в промежности остатками бражки из кружки, начинает старательно исполнять "интимную брижку" моим "перемоговым" засапожником, а я достаю из торбы футляр с письменными принадлежностями, и начинаю царапать бересту, судорожно вспоминая и дорабатывая слышанные когда-то от Николая официальные формулировки здешних "актов купли-продажи".
Я переоценил способности попадьи к сопротивлению. Вязать её не было необходимости, она так и не пришла в себя, только мычала спьяну, да колыхалась своим обширным животом, когда ей размотали тряпки на голове, развязали руки, и я зачитал текст сделки, процарапал её рукой крест на бересте и положил ей на живот две ногаты. Так её и оттащили в сторону, на ряднину у стенки. "Пьяная баба - себе не хозяйка" - русская народная мудрость. А когда она другим - "хозяйка", но - при этом пьяная, то с её хозяйством много чего "не себе" может случиться.
На другой ряднинке на голой земле пришлось устраиваться мне самому: мужам моим надо хоть чуток поспать, а я самый выносливый. В смысле - никак не угомонюсь. "Беломышесть торжествует". Можно было бы, конечно, и к Трифене под бочок… Законная моя добыча. Опять же - официально купленная рабыня, только что маменькой своей проданная, согласно подписанной бересте, мне в вечное рабство.
Но… я уже говорил: я с женщинами спать не могу. Ну не могу я с ними спать! Когда оно тут рядом такое тёплое и шевелиться… Голенькое. Или - одетое, но легко раздеваемое. Или - "не легко", но ведь, под одеждой-то, всё равно, оно такое… Никакой сон не приходит. А вон то, что приходит… И ноги от этого мёрзнут. Мда… Девочке сегодня уже досталось - пусть хоть малость отдохнёт.
Едва с улицы стали доноситься первые утренние звуки сельской жизни, как я разбудил своих людей. Сразу же пошли упаковочные проблемы: отдал Трифене свою ряднинку, чтоб завернулась - не в алтарных же покрывалах девке по двору бегать! Погнал её искать себе вещи в дорогу и мешки под купленное, согласно бересте, всякое имущество.
Прямо на крыльце избы её встретил Христодул. Что-то спросил и врезал по уху. Такое вот:
"С добрым утром, с добрым утром!
И хоро-о-ошим днём!".
Девка ойкнула и, свалившись в грязь около крыльца, прикрыла руками голову. Братец начал пинать её ногами, приговаривая что-то шипящее. Тряпка с неё сразу слетела, обнажив многое, включая столь понравившиеся мне в церкви смугленькие ягодички.
Едва я подскочил к ним, разворачивая свой дрын берёзовый в боевое положение, как Христодул довольно вежливо и аргументировано предупредил:
- Ты не ввязывайся. Это наше дело, семейное. Эта сучка вам дала? Чего хотели - получили? Всё - дальше моя забота. Выучить паскуду, чтоб не гуляла на сторону, семейство не позорила, на братьев своих - сором не наводила. Вот матушка придёт - ещё добавит, косы лярве этой - повыдёргивает, ума-разума по-вкладывает.
- Не, Христодул, не получится. Матушка твоя сама вчера вдрызг напилась. Она сама с нами играла-ночевала, там вон в сарае валяется. И так ей эти игрища понравились, что продала мне и девку эту - сестрицу твою, и майно батюшки твоего покойного. Вот и купчая составленная. Читать-то умеешь? Так что, бить рабыню мою, не спросившись у меня, нельзя. Понял?
Парнишка ошарашенно посмотрел в подсунутую под нос грамоту, на валяющуюся в грязи стонущую сестрицу, на мою радостную физиономию и помчался к своей "доброй матушке" в наш сарай. А я поднял Трифену, шлёпнул её игриво по попке, чтобы не "зависала" по дороге, и пошёл за ним следом, весело напевая что-то бардовское:
"Было сестра родимая,
Была тебе родимая,
А стала мне раба".
Можно и у ясеня с тополем не спрашивать - всё на берёзе записано.
Попытки привести попадью в чувство - успеха не принесли. Она только мычала в ответ на сыновние дёрганья и пощёчины.
А что говорит по этому поводу наша отечественная мудрость? А она так прямо и заявляет: "Нет хуже зелья, чем баба с похмелья". Что мы и наблюдаем.
Наконец Христодул умчался на поварню за опохмелкой, а я воспользовался моментом и ввёл болезную в курс дела. Точнее - делов, ею понаделанных.