- Только такие кретины, как Мухин, к расстрелам легко относятся. Массовую ликвидацию организовать очень трудно. Вывод на место исполнения, сама ликвидация, складирование тел в ямах, охрана основной массы, а они тоже интуицию имеют звериную, и смерть почуяв, рванут на прорыв, не спастись, так хоть жизнь подороже продать. А тут сплошь пятьдесят восьмая статья, троцкисты и командиры армейские, народ ловкий и жилистый, в лагере выживший, их пулеметы не остановят. Первые два ряда охрана положит, а потом в рукопашной их толпа разорвет. В прямом смысле. А потом и нас. Берем баржу, люки заделываем щитами или проволокой заплетаем. Грузим их на этап, выводим на глубину буксиром и затапливаем. Чисто, надежно и бесследно. Даже если финны сюда прорвутся – никаких скандалов, и урона достоинству СССР. А то вон, под Минском в Куропатах – немцы тела родственникам для захоронений выдают. И во Львовской тюрьме весь город побывал, посмотрели, как сотрудники НКВД подследственным глаза выкалывают, яйца отрезают и скальпы снимают. Вам что, тоже нужна международная известность? – усмехаюсь добродушно. – Только топить, если решим. За вами баржа и оформление документов, за нами ликвидация, и сразу на буксире пойдем в Ленинград. Пулеметы мы у вас заберем. А вы ждите указаний от руководства управления лагерями, куда вам следовать.
Так и договорились. Я от Снегирева до самой посадки на буксир не отходил, не давал майору возможности с ним наедине пообщаться. Помахали ему с палубы, натянулся канат, запыхтел наш буксир и потащил баржу с обреченными заключенными на гладь Ладоги.
Минут через пятнадцать капитан буксира, вылез с предупреждением, что возможен шквал, дело обычное, но все равно опасное. И надо решать, сколько еще баржу тянуть, потому что глубины уже достаточные.
- А у нас нет возможности затопить несамоходное судно, - отвечаю. - Нет подготовленной группы исполнителей. Поэтому идем спокойно на Шлиссельбург, там и будем разбираться.
Снегирев повеселел, да и Капкан тоже, а до остальных мне и дела не было. К вечеру слегка заштормило, пошла боковая волна, и мне стало сильно нехорошо. А ближе к полночи мы причалили к островной цитадели. Поставили на пирсе пулеметы и выпустили заключенных из трюма. Еды не было, да и где ее было взять среди ночи на полторы тысячи человек? Зато воды было вдоволь.
Проснулся с первыми лучами солнца. Отправил Снегирева к местному начальству решать вопросы с санитарной обработкой контингента. А сам двинул в военторг добывать продукты.
Мы с Михеевым и десятком бойцов вошли в магазинчик цитадели.
- Мы покупаем все, - сообщил я тетке в замызганном передничке. – Сколько с нас?
И мы вынесли все крупы, овощи, консервы, колбасы, пиво и лимонад, крабов, соль, табак, спички и бочонок паюсной икры.
- Сорок одна тысяча двадцать один рубль и девятнадцать копеек, - подвела итог тетя продавец.
- Вот вам, уважаемая, сорок две тысячи, и езжайте срочно на городскую базу за продуктами. Мы скоро еще к вам заглянем, - пообещал я.
Лагерную одежду мы просто сожгли. Десяток раздевался догола и бежал в баню. Следом другой. А после помывки им выдавали белье и форму третьего срока годности. Штопанное, но чистое.
Миска макарон с растительным маслом и пшеничный хлеб с куском пиленого сахара достался на обед каждому. Народ приободрился, но стал очевидно недоумевать. Некоторые обнаглели до такой степени, что даже пытались задавать вопросы.
- Товарищи бойцы! – сказал я, и наступила звенящая тишина. - На основании постановления ГКО руководство управления лагерей Карелии предало вас в штрафную роту пятой дивизии народного ополчения. Нежелающие защищать родину могут выйти из строя, он просто будут отправлены обратно.
Дураков здесь не было, их уже всех в землю закопали в первую лагерную зиму. Никто не шелохнулся.
- Следуем через Ленинград на Лугу. Там и вступим в бой. Доберемся до позиций - встанем на пищевое довольствие. Во время марша будем питаться сухим пайком. Вопросы есть? Вопросов нет. Бывшие военнослужащие - налево, троцкисты - направо, трактористы и водители – три шага вперед. Остальные – на палубу баржи, шагом марш!
Военных оказалось почти четыреста человек, из них три четверти артиллеристы. Чистых политиков было всего два десятка. Половину из них мы оставили в цитадели, включив в состав хозяйственного отделения. Поставили им задачу – брошенную казарму в порядок привести. И склады отремонтировать.
Разбили народ на роты, взвода и отделения, выбили себе на станции вагоны, и прицепившись к коротенькому составу из трех вагонов с боеприпасами поехали на юго-запад, к Лужскому рубежу. С суетой намаялись так, что сразу, как в вагоны забрались, так все и уснули…
Мы стояли на глухом полустанке, в полном одиночестве. Кто распорядился нас здесь отцепить и зачем – осталось загадкой. Снегирев выставил посты, охранение, разведка нашла автомобильную дорогу. На ней мы наши пулеметы и поставили, все четыре. Людей в отряде было значительно больше, чем оружия, и у каждого пулемета было около десятка бойцов. Сменный расчет и носильщики.
Бывшие заключенные, а ныне солдаты во всех укромных местах разводили костры. Старые лагерные привычки брали свое. Где-то звякнули гитарные струны. Ноги сами понесли меня туда.
- Откуда дровишки? - кивнул я на инструмент.
- День в дороге, да ничего не подрезать? - весело оскалился типичный вор.
Руки, синие от наколок, зубы черные от чифира, и пластичные движения мастера владения телом. Борца высокого класса или карманника.
- Воровать нехорошо, - убираю с лица улыбку.
- Да знаем, только подарить он нам ее не захотел, - отговорился блатной. – А спойте нам что-нибудь военное, гражданин начальник, звания не знаю…
Вопрос я мимо пропустил, сам на него ответа не знаю, а спеть можно. Ритмы у человека всегда в крови стучат.
- Там вдали за рекой загорались огни, - начинаю, - в небе ясном заря догорала, - гляжу, наш комсорг рот открывает, сейчас начнет про сотню юных бойцов из буденовских войск петь, а моя версия другая, настоящая.
Пришлось ускориться.
- Сотня дерзких орлов из казачьих полков на Суньчжоу в набег поскакала.
Застыл народ у костра…
- Двое суток в пути провели казаки, одолели и горы, и степи, вдруг вдали у реки засверкали штыки, это были японские цепи. И отважно отряд поскакал на врага, завязалась кровавая битва, и казак удалой вдруг поник головой, молодецкое сердце пробито.… Там, вдали, за рекой, полыхали огни, там Суньчжоу в дыму догорало. Из набега отряд возвращался назад, только в нем казаков было мало…
- Спите, завтра день будет тяжелым. Больше нам паровоза никто не даст, будем ножками ходить, – изрекаю пророчество, и изымаю гитару.
У меня целее будет.
Разведчики нашли картофельное поле, и Снегирев отправил туда две роты, с едой дело обстояло вообще плохо. Как и со всем остальным. На завтрак доели хлеб. В лечебном пункте была только зеленка и касторка. Патронов к пулеметам на полчаса хорошего боя. Настроение, несмотря на веселое августовское солнце и голубое небо, было отвратительным. И тут дозор прибежал вприпрыжку:
- Немцы!!!
Ну, хоть что-то хорошее…
Вздохнул я печально, снял винтовку с плеча, отдал Снегиреву. Комсорга пальцем поманил, иди, мол, за мной, и направились мы к ним к нашему ограниченному контингенту. Ограниченному в правах…
- Эй, братва блатная, есть работа по специальности, карманы выворачивать и вещмешки потрошить. Готовьтесь, только клиенты будут все в крови перепачканные.
Подтянулись воры и хулиганы.
- Винтовки и патроны быстро доставляете сюда. Сдаете командирам рот. Ротные вооружают личный состав, делят боеприпасы и по готовности выходят к командному пункту. Артиллеристы сидят тихо, ждут команды.
А на дороге в монотонный шум шагающих сапог вплелись ровные пулеметные очереди. И раздался вой. И все пошло кувырком.
Наш комсомолец выскочил на штабель из шпал, вскинул в зажатой руке мой трехгранный штык, эх, надо было отобрать, и заорал во весь голос:
- В атаку! Ура!
Ладно хоть, не крикнул – за Сталина с Кагановичем…
И рванули мы с места, словно дети малые, что торопятся места в цирке занять поближе к фокуснику. Я на бегу свою финку знакомому блатному кинул, а сам пистолет к бою приготовил. Проскочили придорожный перелесок и выскочили прямо к пулеметам западного фланга. Немцы уже были метрах в пятидесяти, человек двести ломилось их плотной толпой, сейчас – секундная задержка, пулеметчикам надо ленту менять, и все – сомнут, в землю втопчут, так, что и хоронить будет нечего. Только вот он, рояль в кустах, встречай, вермахт, пыль лагерную…
И столкнулись на бегу две зеленых волны, наши в застиранных до белого цвета, штопаных гимнастерках, и мышиного цвета немецкие солдатики, победители Европы. Только тут вам не Вена с Парижем, здесь чужих не любят.