Всего за 250 руб. Купить полную версию
Построенный на дюнах
Один из величайших обманов городской легенды Тель-Авива – то, что Белый город построен на дюнах. В действительности город был построен не только не на дюнах, но вместо дюн: в отличие от местных традиционных палестинских домов, плотно прилегающих к мягкому, пористому слою песчаника, типичному для данного региона, чтобы возвести современные тель-авивские здания на бетонных фундаментах, пришлось удалить песчаный и песчаниковый слои. Во многих местах в южной части Тель-Авива, где проходили исторические границы между Тель-Авивом и Яффой или между еврейскими и палестинскими владениями, до сих пор заметна разница в топографии двух городов. Уровень Тель-Авива ниже на метр – два. На самом деле Тель-Авив "соскоблил" естественный рельеф региона, чтобы прорубить себе место – и не на дюнах, а взамен дюн. Сегодня в окрестностях Тель-Авива все еще можно увидеть участки слоев осадочных пород – живые свидетельства того, как это происходило.
Песок, по-прежнему важный, хотя и постепенно иссякающий ресурс для городской строительной индустрии, играет главную роль в поддержке израильской истории и политики. Он занял главное место в нарративе города с 11 апреля 1909 года, когда шестьдесят шесть семейств, как утверждается, собрались на девственной дюне в окрестностях Яффы, чтобы разыграть в "ракушечную лотерею" земельные участки для Ахузат-Байта – района, который, по официальной версии, и положил начало Тель-Авиву. И все же, хоть эта история намного старее, чем тема Белого города, по прошествии времени обе городские легенды – о Белом городе и девственных дюнах – оказались теснейшим образом связаны между собой.
Эта связь была официально закреплена в 1994 году, после фестиваля "Баухаус в Тель-Авиве" и целого ряда сопутствующих культурных событий (таких, как выход книги Ницы Смук "Жизнь в дюнах" и фильм Ноа Караван "Воздух, свет и утопия"), благодаря которым эти два нарратива слились воедино. Всего десятилетие спустя ЮНЕСКО представило их миру как неотъемлемую часть одной метаисторической раскадровки – рассказывающей о милых невинных белых домиках, появившихся на песчаных дюнах. Это собрание небылиц, основывающихся на известной фотографии Авраама Соскина, который запечатлел момент розыгрыша "ракушечной лотереи" и – как считается – обессмертил "момент основания Тель-Авива".
Подобно невинной мечте ребенка, который строит замки на песке, Белый город родился из песка, как Афродита – из волн.
Наоми Шемер добавила к этому немного морской пены и облако, Смук и Караван привнесли солнечный свет, воздух и утопию. Белый песок – это и место рождения Тель-Авива, и его исходный материал. Цветом дюн можно было бы объяснить и белизну Тель-Авива (песок был главным строительным материалом, потому город белый), но на самом деле их главенствующий статус не имеет ничего общего с эстетическими или визуальными связями, на которые они могли бы указывать. Важное место дюн в нарративе Тель-Авива объясняется не только его эстетическим или зрительным восприятием. Прежде всего песчаные дюны ассоциировались с идеей tabula rasa, особо ценимой как в сионизме, так и в архитектурном модернизме.
Эти песчаные дюны сыграли главную роль в выработке морального алиби для Белого города, чтобы приводить его как исторический пример. Если другие регионы страны омрачала невидимая, но все же ощутимая тень незаконности или по крайней мере спорности того, каким образом эти земли были получены (в особенности в ходе войны 1948 года, приведшей к созданию Государства Израиль), в моральной легитимности Белого города, возникшего ex nihilo из песка и строившегося на идеалах прогрессивного социализма, сомнений быть не могло.
Колонизация и насильственное выселение – процессы, происходившие тогда на оккупированных территориях и в южном Ливане, – только возвысили город в его собственных глазах и усилили ощущение чистоты и честности. Чувство собственной правоты дало городу моральное основание отделить себя от остальной страны, именно это стоит за его пресловутым эскапизмом и обособленностью.
Следовательно, согласно распространенной доктрине сионистских левых, легитимность еврейского поселения в Тель-Авиве не подлежит сомнению, чего нельзя сказать о территориях, оккупированных в 1967 году или присоединенных Бегиным посредством Иерусалимского закона 1980 года и закона "О Голанских высотах" 1981 года. Так получается, если определять территорию Государства Израиль по его "бесспорным" границам – в отличие от карт, на которых эта территория может включать, например, регионы, присоединенные посредством "милхемет брейра" (превентивных войн) за пределами международных границ. Подобные сепаратистские взгляды лучше всего продемонстрировал поэт Меир Визельтир, известный тем, что во время войны в Ливане в 1982 году заявил в телепередаче, что "возьмет в руки оружие, только если враг дойдет до реки Яркон". Даже для тех израильтян, кто "согласен на всё" во имя мира, Тель-Авив часто оказывается неуступчивым. Противоречивость подобной позиции выявилась (и справедливо) в конце 1990-х, когда "Моэцет ЙеШа" ("Совет еврейских поселенцев Иудеи, Самарии и сектора Газа"), консервативная организация правого толка, развернула кампанию против плана одностороннего размежевания, предполагавшего вывод еврейских поселений из сектора Газа и Самарии. Тогда по всему Тель-Авиву развесили плакаты с лозунгом: "ЙеШа зэ кан!" ("Иудея-Самария-Газа – это здесь!"), причем "здесь" означало Тель-Авив, а "там" – объяснялось только тель-авивским собственным сепаратизмом.