Первый удар попал по локтю Париса, который тот неизвестно как успел подставить на пути кулака противника, от второго удара Парис отклонился так резко, будто его дёрнули за ухо. Время для него вдруг замедлилось, и то, что для зрителей продолжалось пару секунд, для него тянулась томительными минутами. Его кулак судорожно дёрнулся и налетел на щёку Деифоба. Удивление отразилось на лице богатыря. "Да ты ещё и дерёшься!" - вскричал он и тут же получил новый удар в челюсть. Удивление сменилось яростью, но после третьего удара лицо противника стало равнодушным и задумчивым, Деифоб потерял интерес к происходящему, он посмотрел сквозь Париса и повалился на спину. Стадион взвыл. Подбежавшие служители унесли Деифоба.
Не успела ещё отхлынуть волна славы, внезапно обдавшая безвестного пастушка, как над стадионом прогремело ещё более страшное имя: "Гектор!" При этом слове стадион заревел ещё громче, а Парис снова попрощался с жизнью. Гектор был старшим сыном царя Приама и самым могучим героем Трои, а, может быть, и всего мира. Победить его не удавалось ещё никому. Вот когда бы Парису пригодился подарок, который ему предлагала Афина. Но теперь на помощь Афины ему не приходилось рассчитывать. Он просто встал в преподанную ему стойку, закрыл голову локтями и зажмурился.
Из оцепенения его вывела резкая боль в кулаках. Открыв глаза, он увидел, как красивое и мужественное, будто высеченное из мрамора лицо Гектора теряет форму и превращается в неэстетичное кровавое месиво под ударами его кулаков. Но Гектор был настоящим богатырём: получив столько ударов, сколько хватило бы, чтоб убить пятерых, он не только не умер, но даже остался на ногах, правда защищаться уже не мог. Увидев это, царь велел прекратить бой и поспешно подбежавшие работники подхватили и унесли со сцены главного героя, за несколько секунд превратившегося в реквизит.
Остальных героев Парис уже не боялся. Поняв, что в драке ему ничто больше не грозит, он уже не закрывал глаза, отважно встречал всех, кто выходил к нему на бой, и быстро укладывал их на арену, позволяя себе даже иногда покуражиться: попрыгать вокруг противника или исполнить какой-нибудь дурацкий танец, уворачиваясь от ударов.
Наконец, когда противников больше не осталось, он издал победный клич, потонувший в рёве зрителей, и заплясал посреди арены, размахивая кулаками над головой. Но радость его быстро была прервана. На арене вдруг снова появился пришедший в себя Деифоб, на этот раз в руке его был меч. "Я тебе покажу, скотина ты безродная, как царских детей бить!"
Без перерыва и без объявления началось соревнование по бегу. За мчавшимся по арене Парисом бежал Деифоб, к нему присоединились и другие избитые пастухом герои, желавшие отыграться за свой позор. Но превзойти в беге Париса, улепётывающего от толпы озверевших героев, никто в мире не смог бы. Им только и оставалось, что браниться, глотая пыль, поднятую его пятками. Парис так увлёкся, что даже не услышал, как царь Приам объявил конец гонки. Дисциплинированные герои тут же остановились, а Парис продолжал бежать, пока не закончил круг и в силу неумолимых законов геометрии не налетел на своих преследователей, и тут уж от неизбежной расправы его спас только царь, велевший героям отпустить его и на весь стадион провозгласивший: "Победил Парис!"
Шатаясь, пастух подошёл к царю и низко ему поклонился, а когда он поднял голову, на ней лежал венок победителя.
- Сколько тебе лет? - улыбаясь спросил его царь Приам.
- Сегодня восемнадцать стукнуло, - ответил Парис, сделав ударение на слове "стукнуло".
- Восемнадцать, - повторил Приам уже более серьёзным тоном. - Так у тебя сегодня день рождения? А кто твои родители?
- Я подкидыш. Агелай мне вместо отца. Это он меня нашёл.
- Агелай? - теперь уже совсем сурово переспросил царь и вдруг, улыбнувшись, хлопнул Париса по плечу и сказал: "Иди со мной во дворец - отметим твою победу и день рождения, и Агелая позовём".
"Агелая ко мне!" - уже без улыбки велел он своим слугам.
Всю дорогу до дворца Деифоб шёл рядом с царским паланкином и гундел:
- Что же это, папа! Ты простого пастуха победителем объявил. Он детей царских бьёт, а ты его победителем. Это ж стыд какой!
- Конечно, стыд, - спокойно отвечал Приам. - Царские дети позволяют себя бить какому-то пастуху.
- Я не позволю, - ворчал Деифоб. - Зарублю его за это. Можно, а?
- Зарубишь, сынок? Это на каком же основании?
- На том основании, что я царский сын, а он пастух.
- Ошибаешься. Это вчера он был пастух, а сегодня он победитель. Он сегодня от меня приз получил, а что ты от него сегодня получил - сам знаешь.
- Папа! Дай мне утешительный приз: позволь его зарубить, и я сразу утешусь.
Приам в ответ только рассмеялся, и в продолжении недолгого пути Деифоб к нему больше не приставал.
Во дворце Приам провёл Париса к своей жене и дочерям. Как только они вошли, Кассандра вскочила и закричала, показывая пальцем на пастуха:
- Убейте его!
Приам осуждающе посмотрел на Деифоба, с готовностью выхватившего меч, и строго сказал дочери:
- Ты бы хоть посторонних постеснялась!
- Но я же видела, - сквозь слёзы сказала Кассандра, - он принесёт нам несчастье, мы все погибнем из-за него.
- Ах, ну что ты! - воскликнул Парис, цитируя Гермеса.
Этот неприятный разговор был прерван появлением Агелая. Главный пастух, приведённый слугами, видимо, уже понял, в чём дело, и сразу бухнулся в ноги Приаму, моля о пощаде. "Ну, давай, рассказывай, что ты сделал с ребёнком, которого тебе восемнадцать лет назад отдали!" - сурово обратился к нему царь. И Агелай сбивчиво, постоянно причитая, ссылаясь на жену, детей, трудное детство, природную доброту и прежние заслуги, рассказал о том, что ровно восемнадцать лет назад ему было поручено убить новорожденного царского сына, он отнёс мальчика в лес и бросил его там на растерзание диким зверям, но когда через несколько дней он снова пришёл к тому месту, то обнаружил, что мальчик жив - его вскормила сердобольная медведица, тогда Агелай не выдержал, забрал мальчика к себе и вырастил Париса как собственного сына, никогда не говоря, кто его настоящие родители.
"Вот ведь как, сынок, - сказал Приам, обращаясь к Парису, - когда ты родился, было нам с твоей матерью пророчество, что из-за тебя погибнет Троя. Некоторые, - тут он кивнул на Кассандру, - и сейчас так думают, только всё это глупые суеверия, как я теперь вижу: ты уж восемнадцать лет как жив, а Троя не погибла. И не погибнет никогда, если будут у неё такие защитники, как ты. А тогда я пророчеству поверил. Есть у нашего брата царя такой обычай: если надо избавиться от нежелательного ребёнка, его отдают слугам и велят извести как-нибудь, а слуги всегда относят ребёнка в лес, где кто-нибудь: волчица, медведица или пастухи его находят, вскармливают, воспитывают и дают ему подобающее царскому сыну образование. Так что ещё ни одному царю избавиться от сына таким способом не удавалось. Но уж таков обычай. А мы, цари, вовсе не такие изверги, как некоторые думают, и вовсе не так уж и любим казнить всех подряд, и уж тем более убивать собственных детей. Просто положение обязывает. А ведь знаешь, сынок, мы же эти состязания в твою память проводили. В годовщину твоей смерти, как мы думали. И кто мог подумать, что ты сам на них и победишь! Ты счастливчик, Парис, ты из тех, кто гульнёт даже на собственных похоронах. Впрочем, какие теперь похороны! Обними свою семью. Давайте праздновать!"
Он обнял и поцеловал Париса, со слезами его поцеловала царица Гекуба, брат Гектор обнял его с улыбкой на обезображенном лице - он уже совсем не сердился, Деифоб поприветствовал его без особой симпатии, но уже и без злобы. Только Кассандра долго не хотела к нему подходить и всё плакала.
Вместо траурного пира во дворце устроили пир праздничный. На радостях прощённый со строгим предупреждением Агелай напился и весь вечер лез к Парису целоваться. Меньше всех веселился сам виновник торжества. Он понимал, что семья у него теперь появилась не случайно - она была нужна для страшной мести, которую готовили ему и его родным рассерженные богини, и этот день приблизил их месть. Но ведь всякий день приближает к смерти, а раз так, то лучше уж пусть к ней приближают такие дни, как этот. Парис не строил иллюзий, лёгкая победа не отбила ему разум: никакой он не защитник Трои, и победил сегодня не он, а тот, кто управлял им во время боя - тот таинственный тренер. А он, Парис, Кассандра права, послан на погибель Трое. И ему стало жаль и добродушного царя Приама, и царицу Гекубу, и несчастную Кассандру, и мужественного Гектора, и даже вздорного Деифоба. Они все обречены, но сделать ничего нельзя: такое уж предопределение, такова воля богов, и изменить её не в силах ни он, ни Кассандра, ни, наверное, сами боги.
Вечером Парис вышел из дворца в сад. Ему вдруг захотелось поиграть на свирели, но, ощупав все складки одежды, он понял, что потерял свирель в этой суете. "Наверное, так надо, - подумал он. - Ведь я уже больше не пастух". Он осмотрелся. Вокруг между деревьями в ярком свете луны стояли мраморные статуи, изображавшие богов. Среди этих статуй Парис вдруг увидел своего тренера. Он опирался на длинный лук и надменно глядел на своего ученика.
- Значит, выходит теперь, что я что-то вроде принца, - сказал Парис, то ли обращаясь к тренеру, то ли к самому себе.
- Отчего же вроде? - отозвался тренер. - Принц и есть.
Парис вздрогнул от неожиданности. Конечно, он надеялся и очень хотел поговорить с таинственным незнакомцем, но думал, что тот не захочет с ним разговаривать, так высокомерно он смотрел.
- А почему вы мне сегодня помогали? - быстро спросил он.
- Одна знакомая богиня попросила.