Всего за 0.9 руб. Купить полную версию
Страшные свойства его Ахадия вся подтверждает.
Про Идумейский родник говорят, что четырежды цвет свой
Он с течением дней меняет по дивным законам.
То в нем мутна вода, то в свои черед зеленеет,
То заалеет, как кровь, то бежит чиста и прекрасна.
Каждый из этих цветов Идумейский поток сохраняет,
Как говорят, из года в год по три месяца ровно.
Озеро есть Роготида: вода в нем становится горькой
Трижды за день, и трижды – на вкус приятной и пресной.
Ключ в Эпире таков, что факел, если погаснет,
Вновь разгорается в нем и яркий свет посылает.
Ключ в Гарамантском краю весь день остается студеным,
А по ночам до утра, напротив, кипит и дымится,
Так погрузиться в него то жар, то холод мешает.
Много есть еще вод, что текут струею горячей:
Все получают тепло, когда через серу проходят
Или квасцы, ибо в них от огня есть целебная сила.
Этой и многими бог наделяет силами реки,
Чтобы лечили они и больным возвращали здоровье,
Тем являя для нас, насколько могуча в природе
Благость творца, если он так прекрасно ее устрояет.
Также и этот поток по его промышленью целебен,
Думаю я, и лишь потому принести излеченье
Мог он, едва из земли пробился новою влагой.
Только недавно она по глухим полостям под землею
Так же текла, как текут подземные многие воды,
Но на пути у нее, быть может, стала преградой
Или скала, иль земли обвалившейся тяжкая глыба,
Вот почему она вспять, как думаю я, обратилась
И понемногу прошла сквозь почву, создавши источник.
Видел нередко ты сам, как, пробившись, снова уходят
Воды под землю и вновь свои затопляют пещеры".
Так рассуждали они, а меж тем разлетелся повсюду
Слух, что новый в лесах Калидонских пробился источник
И, чуть испив из него, немедля муж исцелился,
Что обезумел давно и в этих долгие годы
Прожил дебрях лесных, как живут лишь дикие звери.
Вскоре вожди явились туда в окруженье знатнейших,
Радуясь, что исцелен вещий муж нежданною влагой.
Тотчас его известив о делах государства подробно,
Стали просить, чтобы жезл он принял снова и правил
Вновь народом своим, как всегда, разумно и кротко.
Он им в ответ: "Не того мой, о юноши, возраст взыскует:
К старости я уж клонюсь, и она так мне тело сковала,
Что от бессилья с трудом через поле могу перейти я.
В гордости, в радости я за долгий век мой довольно
Прожил отрадных дней, когда мне улыбалось обилье
Неисчислимых богатств, сверх меры накопленных мною.
Дуб узловатый растет в лесу этом, мощный и крепкий,
Но и его до того довела все изъевшая старость,
Что изнутри он истлел, лишенный живительных соков.
Я же видал этот дуб, когда только начал расти он,
Видел и желудь, когда стряхнул его с ветки случайно
Дятел, сидевший на ней, – а из желудя дуб этот вырос.
…………………………………………………………………
…………………………………………………………………
Значит, я долго живу и меня уж давно отягчает
Старость гнетом своим; вновь занять я престол не желаю.
В том, что дарит Калидон, где под кровом листвы я останусь,
Больше радости мне, чем во всех самоцветах индийских,
Больше, чем в золоте всем на брегах баснословного Тага,
Чем в сицилийских хлебах или в лозах сладких Мефиды,
Иль в городах, обнесенных стеной, или в замках высоких,
Или в блеске одежд, что от тирского снадобья рдеют.
Не по душе мне ничто, коль оно из моих Калидонских
Рощ уведет меня прочь: их всего почитаю отрадней,
В них и закончу свой век, довольный травой и плодами:
Благочестивым постом мою плоть я настолько очищу,
Что без срока смогу наслаждаться вечною жизнью".
Так говорил он; меж тем увидали знатные мужи
Длинный строй журавлей, в поднебесье летевших клином.
Видеть можно не раз, как они, не меняя порядка,
Над берегами кружат, по отрядам построясь в эфире.
Глядя на них и дивясь, Мерлина друзья попросили
Им объяснить, почему только так эти птицы летают.
Вот что ответил Мерлин: "Как и все остальное, пернатых
Мира зиждитель, создав, наделил особой природой:
Это узнал я за долгие дни, в лесах обитая.
У журавлей такова их природа, что если по небу
Стаей большой пролетают они, мы видим нередко,
Как очертанье их строй сохраняет иль то, иль другое.
Криком одна из птиц им велит соблюдать свое место,
Чтоб налету в их рядах привычный порядок не сбился;
Если охрипнет она, то другая ее заменяет.
Ночью они караул выставляют, и камешек держит
Сторож обычно в когтях, отогнать желая дремоту.
Если завидят кого, взлетают с криком внезапным.
Чем старее журавль, тем черней у него оперенье.
Имя свое ради острых очей орлы получили,
Ибо из всех, говорят, лишь они таким обладают
Зреньем, что солнечный свет выносят и взгляд не отводят.
Сами птенцов подставляют лучам, убедиться желая,
Не отвернется ли он, – чтобы не было выродков хилых.
На неподвижных крылах паря высоко над морем,
Высмотреть могут они глубоко в пучине добычу;
Тут же спускаются вниз, рассекая стремительно воздух,
Чтобы схватить, как рожденье велит, плавучую рыбу.
Дивно сказать: не приняв в соитии семени мужа,
Коршуна самка зачать и принесть потомство способна.
Коршун, летя высоко, как орел, и клюв воздымая,
Даже из-за моря труп учуять может ноздрями
И, не гнушаясь, к нему подлетает на медленных крыльях,
Чтобы прожорливый зоб насытить желанной добычей.
До ста лет он живет, сохраняя силу и крепость.
Аист, что, клювом стуча, только правду всегда предвещает
Так усердно птенцов, говорят, лелеет и холит,
Что у себя на груди вырывает догола перья.
Чуть наступает зима, улетает он, бурь избегая,
И Азиатских краев достигает, ведомой вороной.
Если от старости он ослабеет, птенец его кормит
Столько же дней, сколько сам он птенца кормил, когда должно.
Всех, сколько есть их, затмит пернатых сладостью пенья
Лебедь в смертный свой час, мореходам любезная птица.
В Гиперборейские он, говорят, уходит просторы
Под полнозвучный напев оглашающей берег кифары.
Яйца страус кладет в песок и там оставляет,
Чтобы лежали в тепле: сидеть на них мать не желает,