Лусио, глядя в лицо Норы, потихоньку стягивал простыню. Он подождал, пока она откроет глаза, чтобы сказать: "Посмотри, посмотри на меня сейчас". Она посмотрела на его грудь, на плечи, но Лусио понимал, что она видит и ниже; он вдруг привстал и поцеловал ее, впившись в губы, так, чтобы она не смогла увернуться. Он чувствовал, как сжались ее губы, как она слабо попыталась избежать поцелуя; на миг Лусио дал ей передохнуть и снова принялся целовать; провел языком по ее деснам и, почувствовав, как она постепенно уступает, впился в нее долгим поцелуем и привлек ее к себе. Руки его гладили, ласкали ее тело. Он услышал, как она застонала, а потом уже ничего не слышал или, вернее, услышал свой собственный вскрик; ее жалобные стенания затихли в этом крике, руки перестали отталкивать и отстранять его, страсть постепенно утихла, покой и сон медленно нисходили на них, кто-то из них погасил свет, уста их снова слились, и Лусио ощутил соленую влагу на Нориных щеках; он губами осушал эти слезы, а руки его ласкали ее волосы, и он чувствовал, как дыхание ее постепенно становится все спокойней, все тише всхлипывания, пока сон не овладел ею. Желая лечь поудобнее, он чуть отстранился от нее и посмотрел в темноту, туда, где едва выделялся иллюминатор. На этот раз наконец-то… Ему не хотелось думать, такой неизбывный покой не нуждался в мыслях. Да, на этот раз она расплатилась за все предыдущее. На пересохших губах еще оставался вкус Нориных слез. Да, расплатилась звонкой монетой. Слова рождались одно за другим, отвергая нежность рук и соленый привкус слез. "Плачь, плачь, красотка", - одно, другое, самые нужные слова; и мысль снова работает: "Плачь, плачь, красотка, пора и тебе узнать это. Я не из тех, кто ждет всю ночь напролет". Нора встрепенулась, шевельнула рукой, Лусио погладил ее волосы и поцеловал в нос. Слова лились сами собой, свободно и безудержно, беря реванш, и вот уже звучало почти презрительное: "Плачь, плачь, глупышка", а руки тоже сами собой, не сообразуясь со словами, как бы в забытьи, ласкали и ласкали Норины волосы.
XVII
Клаудиа знала, что Хорхе не заснет, если она не сочинит для него какую-нибудь удивительную сказку или не расскажет какую-либо новость. Больше всего ему нравилось слушать про то, как сороконожка забралась в ванну или что Робинзон Крузо существовал на самом деле. Не в силах ничего придумать, она дала сыну медицинскую брошюру, которую нашла в одном из своих чемоданов.
- Она написана на чудодейском языке, - сказала Клаудиа. - Может, это известия с далекой планеты?
Хорхе устроился на постели и с особым прилежанием стал читать брошюру, которая крайне поразила его.
- Ты только послушай, мама, что тут написано: "Препарат "Роче" - это пирофосфорный эфир анейрина, фермент, участвующий в фосфорилировании глицидов и подавляющий в организме декарбоксирование пировиноградной кислоты, обычный метаболический распад глицидов, липидов и протеидов".
- Невероятно, - сказала Клаудиа. - Тебе достаточно одной подушки или дать вторую?
- Достаточно. Мама, что такое метаболический? Надо спросить у Перено. Наверняка это связано с планетой. По-моему, липиды и протеиды - враги муравьечеловеков.
- Весьма возможно, - сказала Клаудиа, гася свет.
- Чао, мама. Мам, а какой красивый пароход!
- Конечно, красивый. Спи, сынок.
Их каюта была последняя в коридоре по левому борту. Клаудии понравилось, что номер каюты - тринадцать и что напротив находится трап, ведущий в бар и столовую. В баре она встретила Медрано, который налегал на коньяк после неудачной попытки привести в порядок свои вещи, вынутые из чемоданов. Бармен приветствовал Клаудию на чересчур правильном испанском языке и предложил ей меню с тисненой эмблемой "Маджента стар".
- Сандвичи хорошие, - сказал Медрано. - За неимением ужина…
- Метрдотель приглашает вас выбрать все, что пожелаете, по своему вкусу, - объявил бармен, повторив дословно то, что сказал раньше Медрано. - К сожалению, вы сели на пароход слишком поздно, и мы не смогли приготовить вам ужин.
- Любопытно, - сказала Клаудиа. - Зато успели приготовить каюты и очень удобно разместить всех.
Бармен слегка поклонился и стал ждать приказаний. Они заказали пиво, коньяк и сандвичи.
- Да, все любопытно, - сказал Медрано. - Например, шумная компания, которую, по-видимому, возглавляет рыжий парень, похоже, тут не появлялась. Вообще такого сорта люди обладают куда большим аппетитом, чем мы, флегматики, простите, что я причисляю вас к этой категории.
- Их, наверное, укачало, бедняг, - сказала Клаудиа.
- Ваш сын уже спит?
- Да, после того, как съел полкило печенья "Террабуси". Я решила, что лучше уложить его сразу же.
- Мне нравится ваш сын, - сказал Медрано. - Красивый малец и очень чувствительный.
- Порой слишком чувствительный, но его выручает юмор и заметная склонность к футболу и механике. А скажите, вы всерьез думаете, что все это?…
Медрано посмотрел на нее.
- Расскажите лучше о вашем сыне, - сказал он. - Что я вам могу ответить? Вот узнал, что нельзя проходить на корму. Нас не накормили ужином, зато каюты просто чудесные.
- Да, лучше и требовать нельзя, - сказала Клаудиа.
Медрано предложил ей сигарету, и она почувствовала, что ей нравится этот человек с худым лицом и серыми глазами, одетый с нарочитой небрежностью, которая так ему шла. Кресла были удобные, под бормотание машин не хотелось ни о чем думать, а лишь предаваться безмятежному отдыху. Медрано был прав: к чему спрашивать? Если бы сейчас все вдруг внезапно кончилось, она бы очень сожалела о том, что не использовала эти бездумные счастливые часы. Опять улица Хуана Баутисты Альберди , занятия сына, зачитанные романы в рычащих автобусах, жизнь без будущего в этом Буэнос-Айресе, сырая надоедливая погода, новости на радио.
Медрано с улыбкой вспоминал забавные эпизоды в "Лондоне". Клаудиа хотела бы узнать о нем побольше, но ей сразу показалось, что он не очень откровенный человек. Бармен принес еще коньяку; вдалеке послышался вой сирены.
- Страх порождает весьма странные вещи, - сказал Медрано. - В эту минуту кое-кто из пассажиров должен почувствовать беспокойство. Мы еще позабавимся, вот увидите.
- Можете надо мной смеяться, - сказала Клаудиа, - но всего минуту назад я не чувствовала себя такой довольной и спокойной, как сейчас. Мне больше нравится путешествовать на "Малькольме" или как он там называется, чем на "Аугустусе".
- Немного романтичная новизна, - сказал Медрано, украдкой глядя на нее.
- Просто новизна, а этого вполне достаточно для мира, где люди, точно дети, почти всегда предпочитают повторение. Вы читали последний проспект аргентинских аэролиний?
- Возможно, не помню.
- Зазывают на свои самолеты, обещая, что мы будем чувствовать себя как дома или что-то в этом роде. Но я не представляю ничего ужасней, чем сесть в самолет и почувствовать, что ты снова у себя дома.
- Ну, наверное, заварят сладкий мате. Подадут жаркое из вырезки и спагетти под воркующие звуки аккордеонов.
- Все это хорошо в Буэнос-Айресе, и когда ты уверен, что в любую минуту можешь заменить это чем-то другим. Тут, по-моему, как нельзя кстати слово "предрасположение". Возможно, это путешествие своего рода тест.
- Тогда, подозреваю, для некоторых он окажется весьма трудным. А что касается проспектов авиакомпаний, то с особенной неприязнью я вспоминаю один, кажется американский. В нем подчеркивалось, что пассажиров будут обслуживать как-то по-особому. "Вы почувствуете себя важной персоной" или что-то в этом роде. И мне сразу приходят на ум некоторые мои коллеги, которые бледнеют от одной мысли, что их назовут "сеньором", а не "доктором"… Да, на той авиалинии, должно быть, летают богатые пассажиры.
- Теория важной персоны. Она уже где-нибудь изложена? - спросила Клаудиа.
- Боюсь, тут замешаны чьи-то корыстные интересы. Но вы собирались объяснить, почему вам нравится это путешествие.
- Ну что ж, в конце концов мы все, или почти все, станем добрыми друзьями, и нет смысла скрывать свое curriculum vitae , - сказала Клаудиа. - Говоря по правде, я настоящая неудачница, но не желаю мириться со своей участью.
- Ну, насчет неудачницы я очень сомневаюсь.
- О, возможно, поэтому я и совершаю такие вещи: покупаю лотерейные билеты и выигрываю на них. Только ради Хорхе и стоит жить. Ради него и, пожалуй, еще ради любимой музыки, некоторых книг… Все остальное похоронено и быльем поросло.
Медрано внимательно разглядывал свою сигарету.
- Я не слишком разбираюсь в супружеской жизни, - заметил он, - но, по-моему, вы не были счастливы.
- Я развелась два года назад, - сказала Клаудиа. - По многим, но не очень существенным причинам. Не было ни адюльтера, ни патологической жестокости, ни алкоголизма. Моего бывшею мужа зовут Леон Левбаум, имя это вам кое-что скажет.
- Кажется, онколог или невропатолог.
- Невропатолог. Я развелась с ним прежде, чем стать одной из его пациенток. Он необыкновенный человек, теперь я могу утверждать это с уверенностью, ведь мои воспоминания о нем стали как бы посмертными. Я имею в виду себя, вернее, то немногое, что от меня осталось.
- И все же вы развелись с ним.
- Да, развелась, вероятно, чтобы сохранить то, что еще осталось от моей индивидуальности. Знаете, однажды я обнаружила, что мне хочется уйти из дому, когда он приходит, читать Элиота, когда он собирается на концерт, или играть с Хорхе, вместо того…