Всего за 14.99 руб. Купить полную версию
Вокруг жилища царя стояли плотной, неразрывной цепью серые солдаты, под окнами дворца на площади расположилась конница, торчали пушки, небольшие и похожие на пиявок. Запах сена, навоза, лошадиного пота окружал дворец, лязг железа, звон шпор, крики команды, топот лошадей колебался под слепыми окнами дворца.
Против солдат - тысячи безоружных, озлобленных людей топчется на морозе, над толпою - сероватый пар дыхания, точно пыль. Рота солдат опиралась одним флангом о стену здания на углу Невского проспекта, другим о железную решётку сада, преграждая дорогу на площадь ко дворцу. Почти вплоть к солдатам штатские, разнообразно одетые люди, большинство рабочих, много женщин и подростков.
- Расходись, господа! - вполголоса говорил фельдфебель. Он ходил вдоль фронта, отодвигая людей от солдат руками и плечом, стараясь не видеть человеческих лиц.
- Почему вы не пускаете? - спрашивали его.
- Куда?
- К царю!
Фельдфебель на секунду остановился и с чувством, похожим на уныние, воскликнул:
- Да я же говорю - нет его!
- Царя нет?
- Ну да! Сказано вам нет, и - ступайте!
- Совсем нет царя? - настойчиво допрашивал иронический голос.
Фельдфебель снова остановился, поднял руку.
- За такие слова - берегись!
И другим тоном объяснил:
- В городе - нет его!
Из толпы ответили:
- Нигде нет!
- Кончился!
- Расстреляли вы его, дьяволы!
- Вы думали - народ убиваете?
- Народ - не убьешь! Его на всё хватит...
- Отойди, господа! Не разговаривай!
- Ты кто? Солдат? Что такое - солдат?
В другом месте старичок с бородкой клином воодушевлённо говорил солдатам:
- Вы - люди, мы - тоже! Сейчас вы в шинелях, завтра - в кафтанах. Работать захотите, есть понадобится. Работы нет, есть нечего. Придётся и вам, ребята, так же вот, как мы. Стрелять, значит, в вас надо будет? Убивать за то, что голодные будете, а?
Солдатам холодно. Они переминались с ноги на ногу, били подошвами о камни мостовой, тёрли уши, перебрасывая ружья из руки в руку. Слушая речи, вздыхали, двигали глазами вверх и вниз, чмокали озябшими губами, сморкались. Лица, посиневшие от холода, однообразно унылы, туповаты, солдатишки - мелкие, в рост своих винтовок с примкнутыми штыками, одиннадцатая рота 144-го Псковского полка. Некоторые из них, прищуриваясь, как бы целились во что-то, крепко стиснув зубы, должно быть, с трудом сдерживая злобу против массы людей, ради которой приходится мёрзнуть. От их серой, скучной линии веяло усталостью, тоской.
Люди, поддаваясь толчкам сзади, порою толкали солдат.
- Тиша! - негромко откликался на толчки человечек в серой шинели. Толпа всё более горячо кричала им что-то. Солдаты слушали мигая, лица кривились неопределёнными гримасами, и нечто жалкое, робкое являлось на них.
- Не трог ружо! - крикнул один из них молодому парню в мохнатой шапке. А тот тыкал солдата пальцем в грудь и говорил:
- Ты солдат, а не палач. Тебя позвали защищать Россию от врагов, а заставляют расстреливать народ... Пойми! Народ - это и есть Россия!
- Мы - не стрелям! - ответил солдат.
- Гляди - стоит Россия, русский народ! Он желает видеть своего царя...
Кто-то перебил речь, крикнув:
- Не желает!
- Что в том худого, что народ захотел поговорить с царём о своих делах? Ну, скажи, а?
- Не знаю я! - сказал солдат, сплёвывая.
Сосед его добавил:
- Не велено нам разговаривать...
Уныло вздохнул и опустил глаза.
Один солдатик вдруг ласково спросил стоявшего перед ним:
- Земляк, - не рязанский будете?
- Псковский. А что?
- Так. Я - рязанский...
И, широко улыбнувшись, зябко передёрнул плечами.
Люди колыхались перед ровной серой стеной, бились об неё, как волны реки о камни берега. Отхлынув, снова возвращались.