Всего за 149 руб. Купить полную версию
- Но несмотря на родные могилы, на выздоровление оставшейся дочери, отец не изменил свое решение. Теперь он говорил, что не сможет оставаться в том месте, где нелепо погиб его ребенок. Мать молчала. Она просто смотрела на меня и ждала следующего моего поступка. Я знала это, чувствовала. Когда мы решили уезжать, я подсыпала отцу снотворное. Но он все-таки сел за руль. Заметив, что его глаза слипаются, я предложила отдохнуть. Но отец снова заупрямился! – девочка-девушка вдруг зарыдала, будто в бессильной злобе, она забилась в истерике, на нее было страшно смотреть, казалось, что она отобьет себе все. – Дурак! Самолюбивый болван! Ничтожество!!! Это он виноват во всем! Эта фура вылетела на нас из-за поворота! Последнее, что я услышала от матери – "Я проклинаю тебя, Алиса"!
Виталий посчитал своим долгом сходить на кладбище и перебить табличку на могиле: "Хейфец Елизавета". Старый мишка его детей тоже переселился туда…
Дом остался за ними. Сны перестали сниться. Сергей Саввыч наведывался каждый раз, когда они приезжали, на правах доброго соседа и показывал детям фокусы, до которых был большой мастер.
Сафари на одинокую курицу.
Свекровь пришла почти незаметно и уселась на свое любимое кресло. Ей не помешали ни Димкины игрушки на широком сиденье, ни выглаженные футболки ее сына, аккуратно сложенные стопочкой на широкую деревянную ручку.
- Ты прости, Марусь, ладно? – сказать, что у меня мороз прошел по коже, это ничего не сказать, я была просто в шоке ото всей этой ситуации, от этих слов.
- Да, ладно. Чего там, - пробубнила я, пытаясь сосредоточится на глажке белья, и только.
- Все - равно, прости, - она уставилась куда-то за моей спиной, невольно принуждая меня отвести глаза туда же, однако, там не было ничего интересного: большая муха описывала неподвластные разуму маршруты.
- Ты не думай ничего, - между тем продолжала Ираида Андреевна, - даже в голову не бери. Просто забудь, наплюй и разотри.
Хорошие, наверное, советы. Но они слабо вязались с моими нажитыми представлениями о жизни.
- Вот так живешь-живешь… И понимаешь, что все… Обратная дорога дальняя-предальняя, а пройти ее невозможно, - философствовала моя собеседница.
- Это вы к чему? – поинтересовалась я.
- Не вернуть ничего, - резюмировала она, достала из-под себя изрядно помявшегося желтого медведя и бросила его на пол. - И не вернуться.
Игрушка падала очень медленно, нереально как-то. Сначала повернулась на бок, подмяв лапы и вывернув голову, потом запрокинулась на спину, а в итоге уткнулась черным носом в пол – кульбиты какие-то плюшевые.
Я догладила белье и принялась его раскладывать по шкафам. Молча. Не хотелось как-то разговаривать.
- Ты знаешь, Гоша сильно болел в детстве, - меж тем прервала пустую паузу свекровь, - кашлял сильно, горел весь. Губешки обметанные, шейка тоненькая, худющий весь, прозрачный почти…
Я представила своего мужа. Попыталась сопоставить с ним нарисованную картинку и не смогла. Его здоровью можно было позавидовать, причем во всех смыслах.
- Мы чем только его не лечили. У меня знакомая была, заведующая поликлиникой, нам врачей меняли через две недели. А те лекарства - меняли. Представляешь?
- Жутко, - отстраненно согласилась я, мне проблемы больного ребенка были не знакомы, Димка все переносил стойко и быстро.
- Микрофлора была убита напрочь, - продолжала Ираида Андреевна. – А мальчик не поправлялся. Тогда мы пошли к бабке, нашли через каких-то знакомых. Прийти к ней надо было только затемно, и принести с собой курицу.
- Курицу? – хмыкнула я. – Странный запрос.
- Я тоже так подумала. Но купила в гастрономе, чтобы посвежее, укутала Гошу и пошла. Без Евгения, одна. Темно, страшно. Иду какими-то закоулками, ребенок больной на руках, и курица в пакете, холодная, большая. Нашла улицу, дом. Захожу в подъезд, а там мужик. Здоровый такой и скалится. Все, думаю, сходила. Решила, подойдет на шаг ближе – буду орать.
Испуганная свекровь – это, наверное, колоритно! Да, и сама ситуация… Я даже рот открыла.
- А Гоша смотрит так и говорит тихо "Дядька, иди, иди". Мужик в сторонку отошел и вдруг шепчет: "Если вы к Маринке, то она куриц живых только берет"… Представляешь, да? А я с этой, из гастронома, - она хохотнула. – И тут самое невероятное, этот бугай достает из сумки квочку, беленькую, вырывающуюся, и пускает ее на пол. "Поймаешь" - говорит – "Твоя". А у меня сына на руках, на щеках его румянец лихорадочный, глазки горят…
Честно говоря, в этот момент мне захотелось уйти, чтобы не слышать ни свекровь, с ее откровениями, ни представлять маленького температурящего мужа. Все равно Ираида Андреевна уже вошла в стадию паровоза и не заметила бы, слушаю я ее, или нет. Но уходить было как-то неуютно. Особенно стал заметен сгущающийся полумрак наступающего зимнего вечера, тишина квартиры. Хотелось побыстрее уж услышать голос Димки и фривольное "привет" Георгия. И зачем я сказала ему, чтобы он сам забирал сына из садика, потому что воспитатели уже неоднократно намекали, что у них там что-то сломалось в группе, а мы все-таки считаемся полной семьей…
Зазвонил телефон. Не сотовый. В прихожей. Трубка. Мои ноги просто отказывались идти в темноту, как в детстве, когда казалось, что в коридоре и в ванной поселились жуткие чудовища, а под столом в кухне вовсю разгулялась Баба Яга. Сигнал вызова гремел в ушах. Видимо, не только в моих. Потому что свекровь протянула руку в указующем жесте. Я не могла бы вынести ее прикосновения, поэтому гренадерским шагом двинулась на звонок. Он прекратился за метр до телефона. Трясущимися руками я включила свет. Стало светло и покойно. Именно так – покойно…
Решила подождать минуточку, вдруг перезвонят, и присела на пуфик. Напротив меня было зеркало. А в нем отражалось кресло с Ираидой Андреевной. Она сидела вытянутая, как струна, с серьезным, даже торжественным лицом, и, видимо, заново проживала тот момент, когда она ловила курицу с больным сынишкой на руках под прицелом взгляда страшного мужика…
- Отче наш, иже еси на небеси…, - торопливо шептала я, пытаясь унять дрожь.
Время шло. И если бы кто-то хотел перезвонить, уже бы перезвонил. Мне не было смысла ждать, не было повода верить, что случится чудо, что мне не придется выслушивать чей-то бред, от которого холодеет сердце и зубы отбивают чечетку. Почему я не взяла сюда сотовый? Почему?
Дура!... Передо мной телефон, а я…
Медленно набрала номер мужа. Механический голос сообщил, что "абонент временно недоступен". Конечно… Недоступен… Для меня – всегда и пожалуйста…
Позвонила маме. История повторилась. Хотя мамочка была со мной всегда и везде. Бог троицу любит. Можно звякнуть Тамаре. Ее болтливость всегда заставала меня врасплох, пусть послужит на пользу теперь.
Но пока я размышляла о подруге, телефон зазвонил сам. Я машинально взяла трубку.
- Алло?
- Ты будто избегаешь меня, - раздался голос Ираиды Андреевны, глянув в зеркало, я убедилась, что она звонит по моему собственному сотовому, забытому на столике возле кресла.
- Да нет. Иду уже.
С выражением побитой собаки вернулась в комнату. Свет в коридоре выключать не стала, вдруг еще раз придется менять дислокацию.
А она продолжала, ка ни в чем не бывало:
- И вот, бегает эта курица, суетится. И я за ней. А Гошенька на руках у меня смеется, ручки тянет. Мужик мне говорит: "Давай, ребенка подержу. Так не поймаешь". И что тут у меня замкнуло в голове-то! Отдала, веришь или нет? Сама не верю! Но отдала! – грудная клетка свекрови работала, как кузнечные меха. – Не знаю, сколько времени прошло, пока курицу поймала, оглядываюсь, а мужика-то след простыл.
Боже мой! За что мне это? Эти откровения, этот мерный голос, эта поза, эта женщина… К чему рассказ. Курица...
- Стою, держу птицу, она бьется… И реву во весь голос! Реву, как дура! И делать что – не знаю! Тут дверь открывается. Знаешь, свет такой яркий. И на пороге мужик с Гошенькой на руках. "Мама" - говорит, - "Мы писать ходили". Представляешь?
Она начала дико хохотать. А вместе с ней и я. Стало так легко-легко. И даже полумрак квартиры будто рассеялся, страх отступил. Часы затикали привычно громко. Они приближали меня к Димке, к мужу, к привычному вечеру моей семьи.
Свекровь положила мне на плечо руку. Холод ожег меня. Я перестала смеяться и внимательно посмотрела в глаза Ираиде Андреевне.
- Я прощаю вас. Правда.
- Правд много, Марусенька. Истина – одна. И она в том, что я просто его мать. Боялась всегда, как бы чего… Заранее. Даже с тобой. Я ведь всегда думала, что ты так, погреться у его силы решила. А сама ничего ему не даешь.
- А я даю?
Она просто кивнула, склонив голову на бок, легонько так. Ив этом была истина. Самая настоящая. Потом свекровь опять внимательно глянула за мою спину, а я снова поддалась на это. На сей раз мухи не было. Да, и какая муха зимой?
Уже поворачиваясь, я знала, что Ираиды Андреевны нет. Потому что плечо не леденело от прикосновения. Потому что кресло было полно Димкиных игрушек, а на подлокотниках лежали отглаженные вещи, которые я еще не успела убрать в шкаф.