Эти сеансы ненависти на протяжении четырнадцати лет позволяли ему выжить, помогали справиться с чудовищной разрушительной энергией боли, пожиравшей его изнутри. Представляя себе встречу с Рашидом, Колька как бы подсовывал своему ненасытному внутреннему зверю другую пищу вместо самого себя. По сути дела, они накидывались на врага вместе - Колька и его боль - и на пару мучили воображаемого Рашида до тех пор, пока боль, насытившись, не засыпала, свернувшись клубком в потаенном месте под Колькиным сердцем. И тогда Кольке становилось легче и можно было вздохнуть, осмотреться вокруг неожиданно повлажневшими глазами и заметить подросшие деревья, и солнце, и рваную тучу, и славную улыбку девушки в проехавшей машине.
И вот теперь, когда ставшие привычными от своей долгой неосуществимости мечты неожиданно сгустились до состояния яви, когда он наконец оказался в подвале незнакомого дома наедине со связанным Рашидом, теперь, когда уже можно было до отвала накормить собственную боль реальной, а не выдуманной местью, настоящим живым продуктом, а не каким-то там суррогатом из Дюссельдорфа или Парижа, именно теперь Колька не почувствовал ничего - ну то есть вообще ничего, кроме, может быть, особенно опустошительного разочарования.
Перед ним сидел усталый мужчина средних лет, заранее смирившийся с наказанием и даже не слишком оспаривающий его жестокость. Он был катастрофически несоразмерен тому дьявольскому злодею, который рисовался Кольке в его мстительных фантазиях. Механически проделывая задуманное над умирающим в муках телом, Колька не испытывал ни малейшего удовлетворения - скорее, отвращение к самому себе. Ему даже приходилось постоянно повторять, как напоминание и оправдание: "это Рашид, не забывай… это Рашид… тот самый Рашид…" Ненавистное имя эхом отзывалось у него в голове, как в пустой и гулкой комнате, где на каждой стене, куда ни бросишь взгляд, пылает один и тот же вопрос: "зачем?"
Потом, когда враг наконец убежал от него в смерть - на этот раз уже точно навсегда, Колька с облегчением убрал то, что осталось, встал под душ, и долго стоял под горячими струями, гадая, удастся ли ему теперь когда-нибудь заснуть в оставшейся жизни. Убив Рашида, он словно осиротел. Даже обычно послушная Гелька, та самая, сотканная из снов и бдений, из облаков, дождя и ночного лунного неба над вышеградской автостоянкой - даже она не откликалась теперь на его зов. Колька вышел во двор, побродил по мокрой от росы траве, постоял, запрокинув голову и пристально высматривая Гелькину тень на темном давящем своде, испещренном тусклыми, как гвоздевые шляпки, звездами… все напрасно - Гелька не появлялась. То ли небо здесь не подходило для нее, то ли действие, совершенное им в эту ночь, было настолько неправильным, настолько диким и ужасным, что испугало даже Гельку. Но не могла ведь она отказаться от него вообще? Нет ведь?.. Колька вернулся в дом и сел на пол у входной двери, тупо уставившись в противоположную стену и стараясь не думать вообще ни о чем, ни о чем.
Берл, увидев его поутру, вздохнул и спросил, не лучше ли прямо сейчас поехать в аэропорт и попытаться обменять обратный билет, так, чтобы ввинтить Кольку на ближайший рейс домой, в Боснию. Колька молча помотал головой.
- Посмотри на себя, - сказал Берл. - Ты сейчас годишься только на роль зомби в хорошей "страшилке". Но "страшилки" здесь не снимают. Послать тебя в Голливуд, что ли?
- Хватит, Кацо… - перебил его Колька, раздражаясь уже от одной необходимости раскрывать рот и произносить какие-то слова. - Поехали дальше. До конца.
Берл пожал плечами и пошел звонить. Кому, куда - Колька особо не вникал. Он знал одно: надо продолжать, не важно как, лишь бы чем-то заполнить звенящую внутреннюю пустоту. И тогда… тогда, может быть, вернется и Гелька.
В машине Берл сразу включил громкую музыку, тем самым демонстрируя подчеркнутое нежелание лезть попутчику в душу, и Колька был благодарен ему за это. Они ехали на юг, огибая Беер-Шеву, и на протяжении всей двухчасовой дороги ухитрились не обменяться ни единым словом. Даже на бензоколонке, когда Берл выскочил за сэндвичем, общение ограничилось лишь вопросительным взглядом с его стороны и отрицательным жестом с Колькиной.
Зато теперь Берл явно решил вознаградить себя за столь долгое молчание, без умолку трындя о чем-то с одноногим душманом. Колька не понимал ни слова, но это мало его смущало. Он был уверен, что Кацо найдет способ подать знак в случае необходимости.
Зато Берл чувствовал себя неловко. Намеченный им разговор не очень подходил к беседе давно не встречавшихся братьев по оружию.
- Слышь, Гамаль… - сказал он наконец. - Ты уж меня прости, братишка, но больно надо. Дело, в общем, давнее. Четырнадцать лет назад, зима 91-го. Мы с тобой тогда еще в школу ходили…
- Ты ходил, - улыбнулся бедуин. - Я-то уже работал.
- Вот-вот, - подхватил Берл. - Я как раз о работе и говорю…
Он замялся. Гамаль спокойно смотрел на него сощуренными глазами и ждал.
- Этот мой друг… - Берл кивнул на мрачного Кольку. - Ищет свою невесту. Давно ищет, с той самой зимы. Ее, можно сказать, украли. Увез один торгаш из России, на Балканы увез, в Боснию.
Он замолчал. Гамаль тоже молчал, щурился. Рядом, уловив изменение в тоне разговора, заерзал на подушках Колька.
- Не дергайся Коля, - сказал Берл по-русски. - И перестань мять спиной свою пушку - нервирует.
- Плохо его дело… - медленно проговорил Гамаль. - Столько лет прошло. Жалко человека. Тут уже никто не поможет.
- Гм… - Берл смущенно покашлял. - Видишь ли, тут такая история получилась. Нашли мы того торгаша, чисто случайно. Здесь нашли, в Тель-Авиве. Ну и, конечно, поговорили с ним, сам понимаешь. Мы спрашивали, он отвечал. Думаю, не врал. В общем, много он девушек продал, мог бы и забыть, но ту свою сделку помнил в деталях. И знаешь, братишка, я ему верю. Короче, сдал он тогда восемь женщин бедуину по имени Азала. Дорого сдал, дороже обычного, потому что проститутками они не были, а такие, вроде бы, больше ценятся. И произошло это в деревне Крушице, под городом Травник, к западу от Сараево. Что скажешь?
Гамаль молча смотрел себе под ноги. Он не ожидал от Берла подобной бестактности. Столько лет знакомы… считай, почти братья… Хотя, какие они братья? В том-то и дело, что братство у них не настоящее, не кровное. Оттого и все проблемы. Там, в Ливане, война связала их жизненные ниточки одним крепким узлом, но что это такое - узел? Всего лишь одна точка на длинной нити. У Берла своя дорога, у него своя. Его, Гамалева нить, надежно вплетена в толстый бесконечный канат родного племени, вплотную к братьям и дядьям, их отцам и дедам, детям и внукам. А Берлов канат идет поперек, совсем другими путями. Велика ли цена тому крошечному узелку?
И все же он чувствовал, что не может отмахнуться от своего старого приятеля, как отмахнулся бы от какого-нибудь настырного полицейского или чиновника. Но, с другой стороны, что он может рассказать Берлу - он, Гамаль Азала, чье племя живет контрабандой вот уже несколько десятков лет, с тех пор, как чей-то карандаш прочертил по линейке прямую линию границы между Израилем и Египтом, разломив большую семью надвое проволочным забором? Разве забор - преграда для бедуина? Разве испугает бедуина пограничный джип? Тем более, что сидят в том джипе парни в военной форме, но с той же самой фамилией - Азала…
Берл ждал. Гамаль пожал плечами, усмехнулся.
- Зря ты ко мне с этим прикатил, братан. Наврал твой торгаш. Мы такими делами не занимаемся. Камхин на рынке продаем, тем и живы. Хочешь, дам кило?
Берл покачал головой и встал с подушек. В его глазах уже не было прежнего смущения.
- Нет уж, бижу, - сказал он, отряхивая пыль с колен. - Я трюфеля не ем. Подавиться боюсь. Спасибо тебе за кофе. Привет семье. Коля, пошли!
Гамаль смотрел вслед отъезжающему автомобилю. На душе у него было смутно.
Выбравшись на шоссе, Берл открыл окно и ожесточенно сплюнул.
- Что такое? - спросил Колька почти злорадно. - Не помог душман? А ты бы с ним поменьше лобызался. Эти гады только силу понимают.
Берл нажал на газ так резко, что машина взревела от неожиданности и отчаянно прыгнула вперед.
- Ты не возражаешь, если мы немного помолчим, Коля? - сказал он и снова включил радио на полную громкость. - По дороге сюда наговорились.
Колька пожал плечами и отвернулся. Странным образом ему полегчало. Машина неслась по раскаленному шоссе; за окном мелькали чахлые рощицы высохших деревьев, редкие бедуинские станы, мусорные свалки, зеленые оазисы негевских киббуцев. Берла душил гнев. Это ж надо на такое нарваться! После всего, что было, после… тьфу! Он ожидал чего угодно, только не этого пренебрежительного, откровенного в своей наглости вранья. А он-то со всей душой, чуть ли не на брюхе… помоги, мол, братишка, надо, мол, позарез… Никогда ничего не просил, никогда! А ведь мог бы, имел право. И вот… Давно его так не унижали.
"Ну ладно, не можешь помочь - значит, так и скажи, я бы что, не понял? - мысленно выговаривал Берл воображаемому Гамалю. - Зачем же ты со мной так, как будто я торгую у тебя контрабандные сигареты на бедуинском рынке? Тьфу, зараза! Ну ничего, ничего… теперь по-другому поговорим. Не один ты в Негеве Азала. Много вас тут, шакалов, расплодилось… Найдем кого за шкирку подержать."
Он пристукнул по рулю так яростно, что машина жалобно вякнула. Колька усмехнулся. В Беер-Шеве Берл свернул налево, на Офаким. Насколько он помнил, один из гамалевых дядьев держал там лоток на рынке.
"Небось, краденым торгуешь, сука… - Берл зловеще ощерился на беер-шевские кварталы. - Ничего-ничего… с тобой-то я церемониться не стану, не то что с твоим племянничком. Отдам Кольке, пускай он из тебя ремни режет. Для него вы все на одно лицо - душманы. И ведь недалек от истины, ох, недалек…"