Выехали с опозданием. Дуди гнал машину, как сумасшедший: он твердо намеревался досмотреть хотя бы последние десять минут матча. На месте их встретил командир спецназовцев, указал на кое-как замаскированный в кювете бидон с торчащими во все стороны проводами. Дуди наскоро глянул в бинокль, усмехнулся:
- Дети, ну честное слово, дети… - и стал облачаться в свои бронированные доспехи.
- Может я все-таки похожу вокруг, а, Дуди? - робко предложил Гамаль.
- Ходи, где хочешь, - пожал плечами тот. - А я пошел делом заниматься. Они, поди, уже начали…
Он в который уже раз взглянул на часы и направился к мине. Гамаль осмотрелся. Все вроде бы выглядело мирно: заряд был заложен с левой стороны шоссе, выцветший склон поднимался от него вверх, цепляясь за редкие сосны; внизу, с другой стороны дороги расслабленно покуривали спецназовцы, отдыхая после долгого перехода. Дуди уже колдовал над бидоном. Гамаль подошел поближе и похолодел. В двух метрах от минера под кустом колючки чуть выше по склону земля была другого оттенка, и этому могло быть только одно объяснение: кто-то трогал это место лопатой, кто-то копал там, а потом присыпал песком, камешками, пылью. Присыпал аккуратно, умело, да разве может человек сделать это так, как делает природа? У природы все связано, песчинка к песчинке, корешок к корешку; здесь же связи были нарушены, топорщились, куда ни попадя, камни лежали как чужие, повернувшись спинами друг к другу.
- Дуди! - крикнул Гамаль. - Иди сюда, быстро!
Но Дуди только нетерпеливо дернул головой. Он как раз вытаскивал дурацкий самопальный взрыватель и не мог реагировать на вопли всяких идиотов, абсолютно не понимающих, каково это, когда человеку кричат под руку во время такого важного дела. "Может, пронесет?" - подумал Гамаль. Он снова осмотрелся, на этот раз захватывая шире, в радиусе ста, ста пятидесяти метров. Что-то блестнуло наверху, в кустарнике. Место дышало угрозой.
- Что такое, братан? - тихо спросил пристально наблюдавший за ним командир.
- Они где-то здесь, на склоне… - так же тихо ответил Гамаль. - Смотрят на нас. Прячь своих людей. Я предупрежу Дуди.
Он двинулся в сторону своего минера, стараясь идти по возможности неторопливо и попутно произнося ровным голосом какую-то малозначащую чушь, потому что выкрикивать предупреждения было еще опаснее. Гамаль никогда не вел себя таким образом, так что любой на месте Дуди насторожился бы, догадался бы, что что-то не в порядке… любой, кроме Дуди, который был занят преимущественно тем, что отсчитывал минуты уже начавшегося второго тайма, одновременно прикидывая, кого именно этот дебил-тренер заменил в перерыве и заменил ли вообще. Он сунул в карман взрыватель и выпрямился, поднимая с земли уже безвредный бидон. Гамаль прибавил шагу и предостерегающе поднял руку.
- Ну? Что я говорил? - сказал Дуди. - Плевое дело…
Гамаль не выдержал.
- Беги!.. - заорал он, сам срываясь на бег.
Взрыва Гамаль не услышал - только увидел ослепительную вспышку и почувствовал толчок, а очнулся уже потом, когда вокруг вовсю шел бой, пули шлепались в горячий асфальт, и спецназовцы поливали огнем склон, пытаясь подавить вражескую активность. Он лежал прямо посреди дороги, как на ладони, и Дудин труп служил ему единственным прикрытием. Все вокруг было в крови… его или Дудиной?.. или, наоборот, в крови были только его глаза, а может, и то и другое вместе. Гамаль попробовал позвать на помощь, но голос не слушался, его тошнило, голова кружилась, и тогда он просто пошевелился, чтобы показать товарищам, что жив и нуждается в помощи.
Спецназовцы усилили огонь; откуда-то поплыл дым… "ага, дымовая шашка," - догадался Гамаль. Краем глаза он увидел, как кто-то метнулся к нему из кювета, сильные руки подхватили его, как пушинку, вздернули вверх, в ноге стрельнула боль, кровавое небо мелькнуло перед глазами, перевернулось, тошнота подступила к самому горлу, и он уже не мог сдерживаться и только успел повернуть голову, чтобы блевануть вбок, а не на мокрую от пота шею, раскачивающуюся прямо под его носом.
- Держись, бижу! - крикнул спецназовец, нисколько не обидевшись. Он нес Гамаля на плечах, двигаясь быстрым зигзагом между пулями, которые продолжали шлепать по шоссе, как крупные капли дождя. - Держись!
Они скатились в кювет, в безопасное место, небо снова дважды перевернулось, пульсирующая боль в ноге усилилась.
- Я ранен… - удивился Гамаль. - Мне больно.
- Фельдшер! - крикнул спецназовец куда-то вбок и склонился над Гамалем. - Помнишь меня, бижу? Похороны окурка… помнишь? Тогда ты меня тащил, теперь я тебя. Все справедливо.
- Ага… - вспомнил Гамаль. - Ты Берл. Двести пятьдесят кило до обеда. Ничего себе окурочек… Слышь, брат, что-то я понять не могу: у меня ноги целы?
- Все будет в порядке, бижу, - неопределенно ответил Берл, не глядя на него. - Ты меня извини, я пойду, там… надо… Моше, мать твою!
Подбежал фельдшер, на ходу готовя бинты, и Гамаль потерял сознание. Если бы только сознание… Сознание-то вернулось, а вот левая нога - нет. Берл навестил его сначала в больнице, а потом уже в восстановительном центре, где Гамаль учился управляться с протезом. Вот ведь странность какая - вроде бы и люди они друг другу не знакомые, двух слов вместе не сказали, а такое чувство, будто связаны накрепко, не развяжешь.
- Не грусти, бижу, - сказал Берл в первый свой приезд. - Ты еще легко отделался. Потом специалист приезжал, смотрел: направленный взрыв, говорит, ловушка для минеров. Напарника твоего вообще в куски разнесло. А у тебя только левая нога - ерунда то есть. Для того, чтоб на газ да на тормоз жать, одной правой хватает. Так что благодари Бога.
- И еще кое-кого, - напомнил Гамаль. - Ты меня из-под пуль вытащил.
- Попробовал бы не вытащить… - улыбнулся Берл. - Помнишь, что сержант говорил? Хоронить мертвых труднее, чем спасать живых. Это тебе любой скажет.
- Любой не скажет, - возразил Гамаль. - Только тот, кто окурок хоронил.
Давно это было, что и говорить… Гамаль выплеснул на землю остатки остывшего чая, посмотрел на солнце. Пора бы уже Берлу и приехать. Будто услышав его мысли, с дальней нитки шоссе свернула машина и, таща за собой шлейф пыли, двинулась в направлении бедуинского стана. Гамаль встал, опираясь на столб. Нехорошо встречать дорогого гостя, развалившись на подушках. Надо было надеть протез…
Дети уже бежали к приближающемуся автомобилю. Берл бывал здесь нечасто, но каждый его приезд надолго оставался в ребячьей памяти. Вот и теперь он вышел с большим пластиковым мешком и немедленно принялся вытаскивать нехитрые гостинцы: пакетики с леденцами, хлопьями, солеными орешками, печеньем и прочими детскими радостями. Ребятишки, визжа и протягивая руки, прыгали вокруг него, как шавки вокруг медведя. Берл приехал не один. Его невысокий белобрысый спутник стоял рядом с машиной, держа руки в карманах и без улыбки глядя на детскую суету.
Раздав все, Берл скомкал мешок и оглянулся в поисках мусорного бака.
- Бросай так, - крикнул Гамаль, усмехаясь наивности городского человека. - У нас тут урн нету. Пустыня все съест.
Берл поколебался еще секунду, сунул пакет в карман и пошел к Гамалю, сияя знакомой улыбкой. Они обнялись, дважды коснувшись щеками по бедуинскому обычаю.
- Скоро одного мешка не хватит, - сказал Берл, кивая на детей. - Сколько их уже у тебя?
Гамаль рассмеялся.
- Сколько родилось, столько и есть, слава аллаху… А ты не женился еще?
- Женщины, как слоны, - улыбнулся Берл. - Красивы, но это не значит, что нужно держать их дома.
Он оглянулся, показал на своего спутника.
- Ты уж извини меня, бижу, я на этот раз еще и по делу. Надо другу помочь. Не возражаешь?
- Проси чего хочешь, - серьезно кивнул Гамаль. - Мои руки - твои руки. Из ног могу предложить только одну, зато крепкую. Садитесь, сейчас кофе поспеет.
Подчиняясь жесту Берла, Колька неохотно устроился на выцветших жестких подушках. Окружающий антураж отчего-то напоминал ему недоброй памяти афганские виды. Босоногие чумазые дети, бесформенные женщины, безмолвно исполняющие домашнюю работу, хозяин с темным дубленым лицом, жилистые куры, упорно роющиеся в мусорных кучах, большие лохматые псы, выдающие своим враждебным оскалом истинное отношение всего этого гиблого места к случайно заехавшим чужакам. Картину дополнял новенький джип "Паджеро", кажущийся неуместным на фоне крикливой восточной бедности. Колька хмыкнул - видали мы такие чудеса… Афганский опыт говорил ему, что в багажнике машины наверняка можно обнаружить немало интересного… например, "стингер" и пару автоматов впридачу.
Колька поерзал, чтобы получше ощутить заткнутый за пояс "глок". Угловатая рукоятка пистолета хотя и вернула немного уверенности, но общего состояния не улучшила. Прошедшая ночь лежала у него на душе гнилой болотной лужей и упорно не желала рассасываться. Странно… столько лет он шел к ней, этой ночи, столько раз представлял себе испуганное ненавистное лицо сутенера, укравшего у него жизнь, радость, свободное дыхание - все самое дорогое, чем только может владеть человек. Он многократно воображал свою страшную месть, сидя на скамейке вышеградской автостоянки, он репетировал ее, убивая других подонков в Гамбурге, Стамбуле и Амстердаме, он смаковал каждую ужасную ее деталь, с холодной изобретательной яростью придумывая все новые и новые усовершенствования, чтобы сделать ее еще больнее, еще ужаснее.