Она поставила на стол сковородку с жареной картошкой и хлеб. Берл забыл обо всем на свете. Никогда еще ему не приходилось есть что-либо вкуснее. Пока он ел, женщина убрала с пола постель; использованные бинты полетели в печку.
- Вы, видимо, важная птица. - Она подошла к окну. - Думаю, такой облавы Травник не видывал даже во время Второй мировой. Вчера они запретили людям выходить из домов и прочесывали все дворы, сады и сараи, особенно в районе складов, за рынком. На это ушел целый день. А сегодня уже ходят по домам, с самого утра.
Берл проглотил последний кусок и откинулся на спинку стула. Теперь пусть убивают - того, что съел - не отнимут.
- Понимаю… - расслабленно сказал он. - Я уйду немедленно, не волнуйтесь. Я вам ужасно благодарен, Энджи. Вы спасли мне жизнь… Спрятали той ночью, перевязали, накормили… Было бы свинством с моей стороны и дальше подвергать вас опасности.
- Ничего вы не понимаете. Вас поймают, как только вы окажетесь на улице. По всему городу патрули, посты на каждом углу. Наверняка есть и наблюдатели на минаретах.
- Почему же вы тогда держите ставни открытыми настежь?
Энджи усмехнулась:
- Потому и держу. Окна у меня высокие, с улицы не заглянешь. Минареты тоже, на наше счастье, в стороне. Так что на самом деле ничего не увидишь, если вы, конечно, не станете в окно по пояс высовываться. Но вы ведь не станете, правда, Джеймс? И вообще - если ставни распахнуты, значит и скрывать в доме нечего.
- Майк.
- Что?
- Не Джеймс - Майк.
- Бросьте… - отмахнулась она. - Какая разница?
"А и в самом деле - какая разница? - подумал Берл. - Пускай будет Джеймс, тебе-то что? Хоть Бондом назови, только в печку не суй… или куда там его совали?"
Энджи вдруг открыла окно, высунулась в прохладный осенний воздух и помахала кому-то рукой. С улицы, видимо, ответили, потому что она улыбнулась и что-то звонко крикнула на боснийском.
- Что такое? - спросил Берл от стола.
- Ханджары, - ответила она, закрывая раму. - Я спросила, поймали ли тебя. Как ты думаешь, что они ответили?
- Пока нет, но обязательно поймают.
- Точно. А ты молодец, Джеймс, проницательный… понимаешь ханджарскую душу. Ладно. Пора прятаться. Сейчас они закончат в соседнем доме и придут сюда.
Она подошла к внушительному старинному буфету, высившемуся у дальней стены и, открыв нижнюю дверцу, запустила руку глубоко внутрь. Берл услышал щелчок, и боковая доска выскочила вперед дюйма на два. Женщина взялась за правый край буфета и обернулась к Берлу:
- Ну что вы там стоите, как памятник Джеймсу Бонду? Помогайте…
Скрипнули мощные петли, и огромное сооружение темного дерева повернулось, открывая большой проем. Вход в тайник.
- Вот… - сказала она. - Полезайте. Да, на всякий случай - там внутри есть рычажок, слева на стене. Если что, сможете выйти самостоятельно. Ну, вперед, мистер Бонд! Новые подвиги и приключения ждут вас в этом темном чулане! Только не шебуршитесь, сидите тихо.
- Погодите… - остановил ее Берл. - Что значит "на всякий случай"? Почему мне может понадобиться выходить отсюда самостоятельно?
Энджи насмешливо развела руками, но глаза ее были серьезны.
- Балканская жизнь полна неожиданностей, милый Джеймс. А ну как мы с вами что-то забыли там, снаружи? Пуговицу… обрывок бинта… след на полу… Кстати, надо успеть протереть пол, так что не задерживайте меня, пожалуйста.
- Послушайте, Энджи, если это действительно произойдет, признавайтесь сразу, ладно? Дайте мне слово, иначе я не пойду ни в какой тайник. Ну?
- Ладно, ладно… - нетерпеливо закивала она, заталкивая его внутрь. - Конечно… еще терпеть из-за вас пытки… этого мне только не хватало!
Буфет встал на место с тем же щелчком. Берл очутился в кромешной темноте. Слепо вытягивая руки, он попытался определить границы тайника. В ширину - полметра; в длину… он сделал шаг, уткнулся во что-то мягкое… мешок?.. вроде да, похоже на муку или крупу… Над мешками размещалось что-то твердое… ящики? Наверное, консервы. Видимо, семья хранила здесь еду - на черные дни, недостатка которым не было в местном календаре. Берл попробовал крышку верхнего ящика. Она поддалась, высвобождая запах машинного масла. Точно, консервы. Сам не зная зачем, Берл сунул руку в ящик и замер от неожиданности. Внутри находились предметы, которые он мог узнать при любых обстоятельствах, даже наощупь, даже с завязанными глазами. И это были не банки с тушенкой. В ящике, надежно законсервированные и покрытые густым слоем масла, лежали укороченные штурмовые винтовки М-16 в количестве четырех штук.
* * *
Откуда этот грохот? Что такое? Это стучат в дверь, Энджи, стучат в дверь… Господи, да что же это?!. Да как же… Габо, Габо, быстрее, вниз! Тебе надо прятаться, Габо!
Они второпях хватают одежду, скатываются по лестнице. Бум! Бум! Дверь дрожит под ударами сапог и прикладов.
- Открывай, цыганка! - грубый бас и пьяный хохот. - Открывай, шлюха!
Быстро, Габо, скорее в тайник! Ну что ты встал, скорее, они же сейчас выломают дверь! Лихорадочно натягивая на себя юбку и кофту, она подбегает к окошку, кричит в него:
- Сейчас, господин, сейчас, я уже открываю, подождите минутку, господин!
- То-то же! Отпирай, шлюха!
- Нет, Энджи, я не могу тебя так оставить, не могу.
- Ты что, с ума сошел? Мы погибнем оба! Они всего лишь хотят ракии - они знают, что у цыган бывает ракия, и у меня есть бутылка, там, в буфете. Я им дам ракию, и они уйдут… Быстрее, Габо!
Они поворачивают буфет. Сапоги снова бьют в дрожащую дверь.
- Открывай, сука!
Энджи заматывает голову платком, второпях мажет лицо сажей из печки, достает бутылку, бежит к двери.
"Главное, не бойся, - говорит она сама себе. - Они возьмут бутылку и уйдут. Им больше ничего не надо. А Габо им в жизни не найти, не найти…"
Она чувствует себя уткой, уводящей охотников от гнезда. Так ей почему-то менее страшно. Да они и искать его не будут, возьмут бутылку и уйдут… Господи! Сделай так, чтобы они ушли! Сотвори чудо, как тогда, в Толедо! Ну что тебе стоит?!
- Сейчас, господин! - кричит она в стонущую дверь. - Подождите стучать! Я уже открываю! У меня есть то, что вам надо!
Дрожащими руками она хватается за засов… Никак - да что же это?
- Не стучите же так! - кричит она в панике. - Мне не открыть! Не стучите! Ну пожалуйста!
Снаружи - хохот и ругань, грязная, гадкая… Боже, как же так, Боже? Ведь все было так хорошо еще три минуты тому назад… Почему, Боже?.. Засов наконец поддается ее дрожащим рукам. Она отскакивает от двери и стоит, прижав к груди бутылку с ракией - как спасательный круг, как пропуск на выход из ада… Ей так страшно, что хочется зажмурить глаза, но она боится, что с зажмуренными глазами будет еще страшнее. Господи, сделай… Бам! Дверь распахивается настежь, сбивая с ног оторопевшую табуретку, и жестяной тазик, слетев с нее, ударяется об пол и звенит длинным затухающим звоном.
Они вваливаются в горницу, огромные, косматые в своих барашковых шапках и с бородами в неряшливых колтунах. Они покрыты шерстью, как волки, от них разит, как от козлов, они заполняют всю горницу разом, как грязевой оползень. Их двое, всего двое, но как ужасно полинял и скорчился мир от их гадостного нахрапа.
- Ха! - удовлетворенно крякает один и указывает пальцем на Энджи. - Смотри-ка, Халед, и впрямь свежее мясо. Что я тебе говорил? У меня на это нюх, как у пса на текущую сучку.
- А откуда ты знаешь, что у нее течка?
- Подо мной потечет… - говорит первый и обходит вокруг Энджи, рассупонивая опоясывающую его кожаную сбрую. - Правда ведь потечешь, шлюшка? Попробовала бы ты только не потечь… Про газовую камеру слыхала?
Он напрягается, выпучивает глаза и с треском пускает газы. Энджи в ужасе вскрикивает. Ханджары хохочут, хлопая себя по ляжкам, довольные произведенным эффектом. Комната наполняется острой вонью.
- Эй, Фарук, - смеется второй, зажимая нос. - Так ты когда-нибудь ненароком меня отравишь.
- Не, не боись… этот газ только на цыган и евреев…
Он сбрасывает на пол портупею и начинает, не торопясь, расстегивать замусоленный кожух.
- Вот… - еле слышно говорит Энджи, протягивая бутылку. - Ракия для господ…
- Ракия, говоришь? - удивленно спрашивает Фарук, забирая у нее бутылку и передавая напарнику. - А ну-ка, Халед, проверь, что там у нас?
- Точно, ракия… Не врет сучка.
- Ах, не врет… - Фарук неожиданно сильно бьет девушку по щеке. Энджи падает, отлетая к стене. Ханджар подходит, придавливает ее грязным сапожищем.
- Ты что же, падла, честных мусульман спаивать? Да за это тебе знаешь что будет? Знаешь?
- Вот же гады цыганские! - говорит Халед и, глотнув из горлышка, передает водку Фаруку. - Ты только попробуй эту сивуху!
"Вот и все… - думает Энджи, пока ханджары по очереди прикладываются к бутылке. - Вот и все… Зилка и Хеленка, сестренки мои милые, вот и до меня дошло… моя очередь… Теперь главное - не думать… Вот только бы Габо не услышал, только бы не выскочил, а то ведь убьют обоих… Только бы не выскочил. А он и не выскочит; там стенки толстые, в полбревна, ничего не слышно. Я кричать не буду, ни за что не буду, не буду, не буду…"
- Что ты там бормочешь, сука? - наклоняется к ней Фарук. - А ну встань! Намазала рыло сажей… думаешь, побрезгую? А вот и нет, дура! И Халед не побрезгует… А ну!
Он рывком поднимает девушку с пола, швыряет на стол, раздвигает ей ноги, наклоняется, по-собачьи обнюхивая ее, выпрямляется, причмокивая толстыми губами.
- Мм-м-м… Хорошо мясцо - чистое…