Девушка видела, что должна принимать каждый ход в игре именно потому, что это игра; она понимала, что чем круче будет игра, тем больше она будет именно игрой, и тем послушнее нужно подчиняться ее логике. Излишне призывать разум и обращать внимание на сумасбродство души, разум должен отступить, не принимать все всерьез. Именно потому, что это была игра, душа не боялась, не защищалась, как-то наркотически поддавалась ее течению.
Молодой человек подозвал официанта и расплатился. Потом встал и сказал девушке:
-- Можем идти.
-- Куда? -- притворно удивилась она.
-- Только без вопросов. Ну, быстрее!
-- Как вы со мной разговариваете!
-- Как с девкой, -- ответил он.
10.
Они поднялись по плохо освещенной лестнице. Под лестничной площадкой, возле туалета, стояла кучка подвыпивших мужчин. Молодой человек обнял ее спину таким образом, что рука его очутилась на груди девушки. Мужчины, заметив это, одобрительно загоготали. Девушка хотела увернуться, но молодой человек прикрикнул:
-- Спокойно!
Мужчины восприняли это с грубоватой солидарностью и адресовали девушке пару вульгарных посланий. Молодой человек с девушкой поднялся на второй этаж и отворил дверь комнаты. Включил свет.
Это было узкое помещение с двумя кроватями, столиком, стульями и умывальником. Молодой человек запер дверь на ключ и повернулся к девушке. Она стояла перед ним в вызывающей позе, с дерзкой чувственностью в глазах. Глядя на нее, он пытался в этом бесстыдном лице увидеть знакомые черты, которые так нежно любил. Он смотрел как бы на два портрета, вложенных в один проекционный фонарь и просвечивающих друг сквозь друга. Эти два просвечивающих портрета говорили ему, что в девушке есть все, что душа ее аморфна, в нее входят верность и измена, измена и невинность, кокетство и целомудренность. Это дикая смесь казалась ему гадкой, как пестрота мусорной ямы. Оба портрета беспрерывно просвечивались, и ему казалось, что девушка только внешне отличается от других, но в своих обширных глубинах она такая же, как все. Так же полна всевозможных мыслишек, чувств, пороков, которые подтверждают его тайные сомнения и оправдывают его ревность. Ему казалось, что контуры ее личности -всего лишь обман, которому поддается другой человек, тот, кто наблюдает -- он; что та девушка, которую он любил, была только плодом его желания, его обобщения, его доверия, а реальная девушка, стоявшая сейчас перед ним, -безнадежно иная, безнадежно чужая, безнадежно многозначная. Он ненавидел ее.
-- Чего ты ждешь? Раздевайся! -- приказал он.
Девушка кокетливо наклонила голову и спросила:
-- Это обязательно?
Ее тон показался ему очень знакомым, будто когда-то именно так говорила ему какая-то другая женщина, только он уже не помнил, кто. Ему захотелось унизить ее. Нет, не случайную спутницу, а свою девушку. Игра переплелась с жизнью: унижение дорожной спутницы стало предлогом, всего лишь предлогом для унижения девушки. Молодой человек забыл об игре. Просто он ненавидел женщину, которая стояла перед ним. Пристально глядя на нее, он достал из бумажника пятидесятикроновую бумажку и протянул ее девушке:
-- Хватит?
Она взяла деньги и сказала:
-- Не очень же вы меня цените!
-- Большего ты не стоишь.
Девушка прильнула к нему:
-- Ты не должен со мной так! Позаботься обо мне!
Она обняла его и потянулась губами к его губам. Но он приложил пальцы к ее губам и мягко отвел ее лицо:
-- Я целуюсь только с женщинами, которых люблю.
-- А меня не любишь?
-- Нет.
-- Кого же ты любишь?
-- Что тебе до этого? Раздевайся!
11.
Никогда еще она так не раздевалась. Робость, внутренняя паника, замешательство -- все, что она чувствовала, когда раздевалась перед ним и не могла укрыться темнотой, -- все это исчезло. Сейчас она стояла в полном свете перед ним, уверенная в себе, дерзкая -- и удивленная тем, что как-то сразу обнаружила неизвестные ранее движения медленного, возбуждающе дразнящего раздевания.