Вот еще одна, казалось бы, безвыходная ситуация. Но это только лишь "казалось бы". Конечно, мне легко рассуждать сейчас. Милые, родные мои, простите за то, что я так смело рассуждаю теперь. Но знайте - дети даются для испытания. Очень большой грех, если вы не ведете их в жизни. Какое там ведете! Вы их даже не понимаете-Есть старость, а есть мудрость. Старость страшна. Она сидит на скамейках, беззубая, отвратительная, шамкающая, осуждающая все, дряхло хихикающая над всеми, затхлая и ненужная. Мудрость же - спасение. Она помогает юным, молодым, малознающим; она растит, она сильная, не дряблая и не толстая. Мудрость не разлагается даже в самый последний момент и умирает со счастливой улыбкой на губах. Ох, как хочется такой мудрости!..
За дверью послышался шорох и вопль Святодуха. Я сразу пришел в себя. И вдруг понял, что я - это не я. Господи, что делать? Для всех в этом мире три года - не срок. Для окружающих никакой я не Мастер, а вторая степень какой-то там общины вообще ничего не значит. Я даже не знаю, каким языком и образами говорить мне в этой жизни. Все истинно близкое и родное, вся мудрость общины - все показалось далеким и расплывчатым. Стало одиноко и страшно…
До того, как уехать далеко, я какое-то время прожил отдельно от всех, в полуразваленной квартирке, оставшейся после бабушки. И когда мы не виделись долго с матерью, ее ярость и эмоции, поднявшись до самого верха, захлестывали меня вместе с развалюхой.
Мама, купив что-нибудь вкусное, шла на расправу с сыном. Добрая, интеллигентная женщина, переполнившись эмоциями, становилась демоном и как всегда неожиданно появлялась с сумкой на пороге.
Здоров, подлец! - рявкала она и переступала порог, помахивая тяжелой сумкой.
В тот раз были яблоки…
Где ты шляешься? У меня дважды останавливалась печень, а скорая приезжала три раза, - с необыкновенной мощью в голосе и легко перебрасывая сумку из руки в руку, объявила она. - Я только отошла - и сразу тащусь к тебе. Вдруг что с моим мальчиком?.. А ты сидишь здесь с друзьями и что-то жрешь.
Друзей я опускаю вообще, ибо в тот момент они забирались чуть ли не под стол, не выдерживая мощи водяного супердракона.
Я сдохну, а ты не будешь знать, где моя могила! - закричала она, переходя на плач и одновременно швыряя в меня сумку с яблоками. И я не всегда успевал уворачиваться, как в этот раз. Обычный приход мамы, к которой я приходил еще реже. "Что же делать? - подумал я. - Ведь они-то не изменились, а мои изменения ничтожно малы перед окружающей мощью".
За дверью опять рявкнул Святодух, и я вспомнил его явление в нашу жизнь…
Я сидел у себя в комнате и опять что-то ел. Слава Богу, был один. А ел я почти всегда, потому что свою большую оболочку надо было усиленно тянуть по жизни. В дверь робко постучали. И я увидел вошедшую маму. Кусок застрял в горле.
- Здравствуй, сынок, - нежно, почти шепотом, миролюбиво улыбаясь, сказала она.
Поверьте, это был удар. И я подавился. Она долго спасала меня, усердно стуча по спине. До этого могла вылечить одним ударом.
Сереженька, мне нужно поговорить с тобой. Ну, не смотрн на меня такими безумными глазами, - попросила мать. Я задрожал от ужаса.
Что случилось, ма? - спросил я.
Все нормально, сынок, - ответила мать и в первый раз не стукнула, а погладила меня по голове.
- Ну-ну, мама, - продолжал дрожать я.
Сынок, что ты скажешь, если я выйду замуж?.. Все стало на свои места. Я не был мальчиком-паинькой, да и особенно культурным. Поэтому, грохнув кулаком по столу, заржал, как сытый конь. И тут же испугался опять. Мать подняла на меня свои неестественно мягкие глаза и тихо сказала:
Какой ты у меня некультурный…
Это было действительно странно. У меня всегда было такое впечатление, что папа, убегая от нас, всем мужчинам рассказал о страшной маме. Поэтому они всегда боялись даже одного ее взгляда. Кстати, после этого я понял, что мой папа был не из слабаков. Мама была красавицей настоящей, но больше не рисковал никто…
- Кто он? - прохрипел я.
У него удивительное имя, - закатив глаза, мелодично пропела мама. - Его зовут Георгий Серафимович Святодух.
Я никогда не был религиозен, но меня охватил священный трепет. Представилось нечто нежное, даже прозрачное, необыкновенно мягкое, обволакивающее, несущее в нашу семью покой, смирение и спасение. Георгий Серафимович Святодух… Это ж надо!
Он - удивительный мужчина, нежный, он понимает меня, - в трансе продолжала мама: - А какой умный!.. Сереженька!.. - Мама поцеловала меня в лоб. - Приходи завтра днем. Георгий Серафимович хочет посмотреть на тебя.
Она попрощалась и выплыла за дверь, как облако. А говорят: чудес не бывает!
В двенадцать ноль-ноль я стоял перед дверью… Перед этой, возле которой сейчас сидел. Обычно я звонил так, что мама никогда не сомневалась, кто это. В тот приход позвонил только два раза.
Наверное, сын, - услышал я, и дверь отворилась.
Заходи, - чарующе улыбнулась мама. И я с трепетом шагнул в неизвестное.
И вдруг из гостиной трехкомнатной квартиры раздался (я не преувеличиваю) утробный рев.
Ну-ну, - задребезжали стекла в окнах. - Ну-ну, покажи мне своего сынулю.
"Бежать!" - мелькнула у меня первая мысль.
Заходи-заходи, - нежно подталкивала меня мать в комнату. Я зашел в гостиную и увидел. Прости меня, Серафимыч, хотя я тебя очень люблю и уважаю, но это правда. Увидел нечто ужасно огромное, похожее на гориллу, которая легко могла бы разорвать слона. Моя мама, которая сразу стала жалкой и крошечной, засеменила к тебе, села рядышком, наполовину утопив свою красивую голову в твоем мохнатом плече, а я стоял по стойке "смирно" и, открыв рот, смотрел…
В понимании моей мамы это и был сверхмужчина. Настоящий красавец. Я не спорил.
Серафимыч зажал мою пухлую лапку в своем кулачище. Вставать ему было не нужно, он дотянулся до меня и так, да и роста, хоть он и сидел, был со мной одного. Я почему-то уверен, что меня он про себя называл, конечно незло, но шпендиком.
Ну, Серега, отдашь мне свою мать? - пророкотал он. "Ха! - подумал я. - Есть ли на этом свете человек, который что-нибудь тебе не отдаст?"
Сереженька, - пропищала из-под плеча моего двоюродного папочки мама, - Георгий Серафимович тридцать лет проработал на корабле, в машинном отделении. Даже в Китае был.
"При чем здесь Китай?" - подумал я, но понял происхождение утробного рокота, который должен был перекрывать стук машины.
Сила победила силу. Эго не значит, что зажила моя мама в гармонии и счастье. Она продолжала воевать. От меня отцепилась - так, лишь иногда наседала, для профилактики. Они воевали теперь вдвоем. Со мной она всегда побеждала, что было ей неинтересно.
Я тогда еще не понимал, что женщина всегда хочет быть побежденной человеком, которого любит и которому отдает себя. Она хочет, чтобы ее победил (конечно, не кулаками) тот, кто рядом. А сейчас понимаю - Серафимыч спас ей жизнь. Еще тогда замечал: мать аккуратно, чтоб он не догадался, выходила на конфликт. Потом внимательно и долго вслушивалась в дребезжание стекол, в утробный рокот и ненадолго успокаивалась. До следующего сомнения и тревоги.
Мне кажется, что уже тогда я начал догадываться: в мире есть какой-то закон, какой- то особенный маленький секрет в отношениях людей. Бедные мои папа и мама, а ведь вы так любили друг друга! Знаю, знаю… Покойная бабушка рассказывала: мама где-то работала, а этаж был четвертый… Так вот, папуля забирался на тополь, серебристый, пирамидальный… Растут у нас такие высокие… Забирался только для того, чтобы увидеть в окно маму. Может, я и не прав, ну, не полез бы Святодух туда! Позвал бы снизу. Сто процентов, что дозвался бы. А что еще нужно было маме?..
Я все еще сидел возле двери и пытался вспомнить звездные знаки Серафимыча. И вдруг вспомнил. Быстренько сосчитав по гексаграмме, я усмехнулся: очень образно он был там выведен. Последняя фраза в определении была такова: "Бойся ударов гориллы во всем".
"Как раз для мамы", - подумал я.
Из-за двери вдруг неприятно дохнуло агрессией. Я инстинктивно стал лицом к ней. Три года не ощущал агрессии, да и сама она была сейчас какая-то интересная и, как вдруг стало ясно, приходила раньше того, кто агрессивен. Дверь резко отворилась. Серафимыч был на пределе и поэтому - очень смешной. Хотя в своей ярости он был прав… Я понял, что остановить его словами не успею. Мама испуганно выглядывала из-под руки Святодуха.
Ну что, сынок? - рявкнул он и кинулся на меня. Ну, уж чему-чему, а этому меня хорошо научили. Мой двоюродный папуля хотел схватить меня и задавить сразу. Но вместо меня схватил воздух, а так как опереться на воздух у него не хватило мастерства, то Серафимыч, конечно же, по всем законам природы рухнул на пол. Впрочем, что для него было это падение? Тем более, я ему не помогал, а просто отошел в сторону. Вскочил он так легко, что я удивился. Покраснев от смущения, Серафимыч снова двинулся вперед. За дверью засопели возбужденные соседи.
- Прекрати, Серафимыч! - воскликнул я.
Я тебе щас дам Серафимыча, - засопел он. И вот тут я совершил непростительную ошибку. Нельзя было этого делать. Святодух теперь всегда будет меня бояться, что ни объясняй. Я схватил его левой за две руки, а сам повернулся к матери.
Ма, это я, - пробормотал жалкий и гонимый сын. - Смотри, ма, - я отодвинул край фуфайки и поднял рубаху. На правом боку у меня большой рваный шрам с детства. Мать ахнула, увидев вытатуированного дракона. В левой руке у меня, противно вереща, трепыхался Серафимыч.
И вдруг со страшным криком "Сын!" мать бросилась ко мне на шею.
Сколько же горя я тебе принес! - вырвалось из сердца. Мать целовала меня, заливаясь слезами.