Я испытал истинное потрясение, увидев замечательный, прекрасный почерк Жожо. Наклоны и изгибы черных букв буквально вопили о ее теле, о ее голосе. Мой пенис зашевелился, обозначая интерес к посланию моей жены.
Дражайшая Полин,
Должна с прискорбием сообщить вам, что мы с Адрианом разводимся.
Я знаю, что вас это известие не удивит, особенно после нашего последнего визита, когда он заблудился по дороге в Алтон Тауэрс, обвинил во всем меня и разорвал пополам карту.
Мне жаль, что вам и Джорджу (и особенно Уильяму) пришлось присутствовать при этой безобразной сцене.
Дело в том, Полин, что подобных неприятных происшествий было превеликое множество, и я решила прямо сейчас положить конец нашему браку, так будет лучше. Я умираю от тоски, когда думаю о Уильяме. Он спрашивает обо мне? Пожалуйста, пришлите его свежее фото.
Благодарю вас, Полин, что вы заботитесь о Уильяме в отсутствие его родителей. Когда политическая ситуация улучшится, я непременно заберу его к себе.
С любовью к вам и вашей семье,
Жожо.
- Тебе следовало сказать, что разводишься, - заметила мама. - Почему ты не сказал?
Я правдиво ответил:
- Надеялся, что Жожо передумает.
- Удивительно, как ты мог упустить такую прекрасную женщину, как Жожо. Должно быть, ты просто спятил. Второй такой женщины тебе больше не встретить. У нее было все: красота, ум, деньги, талант…
- Она не умела готовить, - перебил я.
- Она превосходно готовила нигерийскую пищу, - возразила самая большая поклонница Жожо.
- Да! - воскликнул я. - Но я же англичанин.
- Так вот, сторонник Малой Англии, - насмешливо сказала мать, которая редко пересекала границу Лестера, - хочешь знать, почему твой брак распался?
Я оглянулся на сад: газон был усеян пластмассовыми прищепками, соскочившими с бельевой веревки.
- И почему же?
- Во-первых, тебя бесила ее ученая степень. Во-вторых, ты пять раз откладывал свою поездку в Нигерию. В-третьих, ты так и не смог примириться с тем, что она на четыре дюйма выше тебя.
Я молча мыл руки.
- В письме есть еще и постскриптум, - добавила мать и с наслаждением зачитала: - "Постскриптум. Видели в "Санди таймс" рецензию А. А. Гилла на "Чернь"? Я вынуждена прятать газету от семьи".
Значит, даже в Лагосе, в Нигерии, они насмехаются над моими кулинарными талантами! Зачем, о, зачем я позволил Дикару уговорить себя включить в меню сосиски с пюре?!
И почему, о, почему А. А. Гилл и его спутница-блондинка решили прийти именно в тот вечер, когда у нас иссяк запас сосисок ручной вязки, которые я покупаю у мясника на Бруэр-стрит? Мне следовало посмотреть А. А. Гиллу в глаза и признать этот факт, а не посылать в супермаркет за фабричными сосисками.
Снаружи затарахтел дизельный двигатель, затем в дверь настоятельно постучали. Я открыл и обнаружил на пороге красивого блондина с пакетом в руках. Это был Найджел. Мой лучший друг в годы, проведенные в школе имени Нила Армстронга.
- Найджел! - воскликнул я. И добавил: - Ты, что работаешь водителем фургона? Я думал, ты голубой.
Найджел огрызнулся:
- Голубой - это не карьера, Моул, это сексуальная ориентация.
- Но, - забормотал я, - мне казалось, что ты найдешь себя в сфере искусства.
- Поварского, что ли, искусства? - захохотал он.
- Но я думал, ты буддист, - продолжал я, копая могилу еще для одной темы разговора.
Найджел вздохнул:
- Буддистам разрешается водить фургоны.
- Но где твои оранжевые одежды? - спросил я, оглядывая Найджела, с ног до головы затянутого в джинсу.
- Я постиг, что внешние проявления духовности затмевают внутренние.
Я осведомился о его родителях: отец лежит в больнице, где ему должны вставить в голову новую стальную пластину, а мать все еще выпытывает у сына, когда он найдет себе приличную девушку.
- Так ты не сказал родителям, что ты гей?
- Нет, - признался Найджел, глядя на тарахтящий у бордюра фургон. - Послушай, это долгий разговор, почему бы нам как-нибудь не встретиться?
Мы обменялись номерами мобильных телефонов, и Найджел уехал.
По ступеням в сопровождении Уильяма спустилась мама и нетерпеливо разорвала пакет:
- Это мой костюм в честь победы лейбористов. Сегодня вечером я надену его за прилавком.
Между многочисленными слоями оберточной ткани сиротливо ютился темно-синий брючный костюм. Мамино лицо обрюзгло больше обычного.
- Я заказывала красный! - закричала она.
Мама разразилась гневной тирадой, суть которой сводилась к тому, что никак невозможно надеть темно-синее в честь победы Пандоры. Среди прочего она грозилась подать в суд на магазин "Некст" - за нанесение моральной травмы. Я выудил из слоев бумаги заполненный бланк заказа и обнаружил, что в колонке "Цвет" мама указала "темно-синий". Не могло быть сомнений, что она собственноручно поставила отметку. В конце концов мама согласилась, что "Некст" не виноват. Узнай об этом Чарли Давкот, мамин адвокат, он бы начал оплакивать потерянный гонорар. Мама подала в суд на магазин "Туфлемания" за то, что ее туфля на шпильке подвернулась на вершине горе Сноудон, и мама едва не скатилась вниз. Я втайне надеялся, что она проиграет процесс. Если бы мама выиграла, закон еще сильнее стал бы походить на осла. Чарли Давкот явно пользуется положением полоумной женщины, пребывающей в климактерическом периоде, для которой никак не подберут гормональную терапию.
Я предложил маме позвонить в "Некст", чтобы они срочно доставили красный костюм. Но она пренебрежительно отмахнулась:
- Как же, привезут!
Но я все же позвонил Найджелу на мобильник, и он обещал сделать, что сможет, хотя и предупредил, что "все красное" идет на ура и напророчил, что лейбористы одержат оглушительную победу. Я попытался рассказать ему о моем секретном информаторе Фреде Гиптоне, но связь прервалась. Я с раздражением обнаружил, что часть пролитого Уильямом молока просочилась в микрофонные дырочки.
В еще большее раздражение я пришел, когда Уильям отвлекся на Нового Пса и перевернул вторую миску с кукурузными хлопьями, омерзительная смесь из сахара и бурого молока закапала прямо на ширинку моих светло-серых хлопчатобумажных брюк. Я подскочил к раковине, схватил тряпку для мытья посуды и вытерся, но в складках тряпки таилась иная, еще более мерзкая субстанция - вероятно, апельсиновый сок, - и эта субстанция добавилась к пятну от кукурузных хлопьев. Слившись, они трансформировались в огромное пятно, наглядно свидетельствовавшее о застарелом недержании мочи. Я огляделся в поисках стиральной машины, но вспомнил, что она является предметом судебного разбирательства и в данный момент пребывает в лапах производителя. Еще одна работенка для Чарли Давкота.
- Можешь позаимствовать брюки у отца, - посоветовала мама.
Я разразился демоническим хохотом при мысли, что меня увидят в отцовских брюках.
- А где он, кстати?
- Наверху, в постели. У него клиническая депрессия, - без всякого сочувствия сказала мама.
- И чем она вызвана? - спросил я, когда мы поднимались по лестнице (усеянной мириадами игрушечных и смертельно опасных машинок).
На лестничной площадке мама понизила голос.
- Во-первых, он знает, что больше не будет работать, во всяком случае, на нормальной работе. Во-вторых, у него геморрой, и он боится операции. В-третьих, он уже три месяца как импотент.
Из спальни донесся вопль:
- В-четвертых, его достала долбаная жена, которая выбалтывает сексуальные секреты всем встречным - поперечным!
Мама распахнула дверь спальни.
- Адриан - это тебе не встречные-поперечные! - завопила она в сигаретную мглу.
- Зато парень из долбаного видеопроката - он самый и есть! - проревел отец.
Уильям бросился на распростертое тело моего отца и горячо поцеловал его. Отец пробормотал:
- Этот малыш - единственная причина, почему я еще не покончил с собой.
- Что значит "покончил с собой", дедушка? - спросил Уильям, расстегивая пуговицы на пижаме отца. (Его физическая ловкость иногда воистину поражает.)
Я быстро вмешался - очень в духе моих родителей прочесть лекцию о суициде ребенку, не достигшему трехлетнего возраста.
- "Покончить с собой" означает… означает… стать лучше, - солгал я. - Кстати, ты не почувствуешь себя лучше, если отдернешь занавески, откроешь окно и впустишь в комнату божий свет и свежий воздух? - спросил я у отца.
- Нет, нет, - захныкал он. Затем, с интонацией Бланш Дюбуа, добавил: - Нет, нет, я не люблю свет.
Я окинул взглядом комнату и понял, что маминого хаоса из книг, журналов, косметики и кремов в спальне больше нет. Помимо папиного пузырька с транквилизаторами комната была лишена какой-либо индивидуальности. Мои родители явно спали порознь.
- А вылезти из постели и поехать со мной на избирательный участок ты не желаешь? - любезно осведомился я.
Отец застонал и уткнулся лицом в стену. В среду 2 апреля 1997 года я заметил на его голове лысину размером с пятипенсовую монету, во время нашей последней встречи лысина была размером с диабетическое печенье ("Маквитиз").
Я решил предпринять попытку, дабы вывести наши отношения на новый уровень - отныне стану разговаривать с отцом так, словно в нем нет ни капли фальши. Начал я с того, что отпихнул Уильяма и лег на кровать рядом с отцом. Похлопал его по костлявому плечу и произнес слова, которые на шоу Опры Уинфри сболтнул какой-то спец по семейной терапии:
- Мне жаль, что ты так несчастен, папа. Чем я могу тебе помочь?
Отец быстро повернулся лицом ко мне.