Такой скачок Россия пережила при Петре I. До сих пор его грандиозная фигура словно бы застит историкам глаза, мешает рассмотреть тех его предшественников, кто начал готовить и проводить реформу обиходной культуры. "Обман зрения" воплощается, в частности, в противопоставлении динамичного Петра его "тишайшему" отцу. Между тем царь Алексей Михайлович вовсе не был "тишайшим" - ни по натуре, ни по делам. Думать иначе - значит, как говорил Лейбниц, "принимать солому слов за зерно вещей".
Если второй монарх из дома Романовых и обнаруживал некую "тихость", то лишь в первые годы царствования, когда он был юн и находился под влиянием своего духовника Стефана Вонифатьева: "Добро было при протопопе Стефане, яко все быша тихо и немятежно" [Аввакум, 186]. Взяв бразды правления в свои руки, царь Алексей, напротив, сделал ставку на динамизм. При нем, как показал А. С. Демин, на передний план выдвигается новый тип государственного деятеля - легкого на подъем, работающего не покладая рук [Демин, 1977, 99–117] . Царь требовал быстроты в мыслях и в поступках, требовал служить "не замотчав", без устали, и его сподвижники соответствовали этому требованию. "То мне и радость, штобы больши службы", - писал А. Л. Ордин–Нащокин. Вспоминая "работы свои непрестанный", боярин А. С. Матвеев заметил: "А прежде сего никогда… не бывало". Традиционалисты тоже зафиксировали эту новацию, изображая враждебный им мир как мир стремительно меняющийся, находящийся в состоянии конвульсивной перестройки. Патриарх Никон для них - "борзой кобель" и "рыскучий зверь" . Что до царя, то он, по отзыву Аввакума, "накудесил много, горюн, в жизни сей, яко козел скача по холмам, ветр гоня, облетая по аеру, яко пернат" [Аввакум, 158].
Разумеется, было бы наивно думать, что до А. Л. Ордина–Нащокина все русские администраторы, дипломаты и полководцы были похожи на Фабия Кунктатора. Например, в знаменитом сражении 1572 г. у Молодей, где русское войско разгромило орды крымского хана, воеводы князь М. И. Воротынский и особенно князь Д. И. Хворостинин выказали поразительную "борзость". В поворотные моменты истории Русь умела действовать решительно и без промедления. Что касается повседневного обихода, то и здесь испокон веку восхвалялись "делатели" и осуждались "ленивые, и сонливые, и невстанливые". У ленивого "раны… по плещам лежат и унынье… на главе его, а посмех на бороде, а помаз на устех, а оскомина на зубех, на чюжое добро смотриши - горесть на языце, а полынь в гортани, сухота в печенех, а во чреве воркота… Недостатки у него в дому седят, а убожье в калите у него гнездо свило, тоска в пазухе… А тот человек лежнивой и сонливой в дому не господин, а жене не муж, а детем не отец, а по улицам люди его не знают… Аще бы пеклся Бог ленивыми, то былью повелел бы жито растити, а лесу всякий овощ" [Измарагд, л. 87–87 об. (2–й пагинации)]. И все–таки А С. Матвеев имел все основания считать стиль поведения своего времени "небывалым". В чем тут дело?
Дело в том, что динамизм не был и не мог быть идеалом православного средневековья. Поскольку живший в сфере религиозного сознания человек мерил свои помышления и труды мерою христианской нравственности, постольку он старался избежать суеты, ценил "тихость, покойность, плавную красоту людей и событий" [Демин, 1977, 87]. Всякое его деяние ложилось на чаши небесных весов. Воздаяние считалось неотвратимым, поэтому нельзя было жить "с тяжким и зверообразным рвением", нельзя было спешить, следовало "семь раз отмерить". Пастыри учили древнерусского человека жить "косня и ожидая", восхваляли косность даже на государственной службе: "Убо к земному царю аще кто приходит прежде и пребывает стоя или седя у полаты всегда, ожидая царева происхождения, и коснит, и медлит всегда, и тако творяй любим бывает царем" [Иосиф Волоцкий, 1959, 298]. "Косность" была равновелика церковному идеалу благообразия, благолепия и благочиния. Это слово приобрело пейоративный оттенок не раньше середины XVII в., когда стало цениться новое, то, чего не бывало прежде, когда поколебался идеал созерцательного, привыкшего "крепкую думу думати" человека, вытесняемого человеком деятельным.
Но почему все же царь Алексей Михайлович остался в исторической памяти "тишайшим", т. е. смиренным и кротким? Как сложился этот культурный миф? Его истоки - в старинной формуле "тишина и покой", которая символизировала благоустроенное и благоденствующее государство. Соответствующая фразеология обильно представлена в Хронографе 1617 г. и в более поздних его редакциях . О правлении Федора Ивановича здесь сказано: "Тогда во всем царствии его благочестие крепце соблюдашеся и все Православное Християньство без мятежа и в тишине пребываше" (с. 186). В "чаше государевой" (это особый словесно–музыкальный жанр) времен Бориса Годунова содержится моление "о мире и тишине" (с. 217), о "покое и тишине и благоденстве" (с. 218). С помощью той же формулы прельщал народ в своих грамотах Гришка Отрепьев ("И все Православное Християнство в тишине и в покои и в благоденственном житии учинити хотим", с. 231), хотя и он, и Тушинский вор - это - "развратники тишины" (с. 197), а приверженцы их - "мятежники тишины" (с. 198). Естественно, что избрание на престол Михаила Романова изображается как "сладостный тишины свободный день" (с. 204).
Все это - как бы экспозиция к следующему фрагменту: по смерти Михаила Мономахову шапку надел "благородный сын его, благочестивейший, тишайший, самодержавнейший великий Государь, Царь и Великий Князь Алексей Михайлович, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец. Тогда убо под ево высокодержавною рукою во всем царствии его благочестие крепко соблюдашеся, и все Православное Християнство безмятежно тишиною светлюща, и друг со другом радостно ликующе" (с. 210).
Итак, в государственной фразеологии "мятеж" регулярно противопоставляется "тишине". Из этого следует, что "тишайший" монарх - это "обладатель тишины", царь, который умеет поддержать порядок. Слово "тишайший" - титулярный элемент (хотя в официальный титул оно так и не вошло). Именно в титулярном смысле употребляет его Аввакум: "И царя тово враг Божий (патриарх Никон. - А. П.) омрачил, да к тому величает, льстя, на переносе: "благочестивейшаго, тишайшаго, самодержавнейшаго государя нашего, такова–сякова, великаго, - больше всех святых от века! - да помянет Господь Бог во Царствии Своем, всегда, и ныне, и присно, и во веки веков"… А царь–ет, петь, в те поры чается и мнится, бутто и впрямь таков, святее его нет! А где пуще гордости той!.. Прежде во православной церкви на переносе не так бывало, но ко всему лицу мирскому глагола дьякон и священник: "всех вас да помянет Господь Бог во Царствии Своем, всегда, и ныне, и присно, и во веки веком"; а до царя дошед, глаголет: "да помянет Господь Бог благородие твое во Царствии Своем"; а к патриарху пришед: "да помянет Господь Бог святительство твое во Царствии Своем". А не в лице говорили имянем его, посылая во Царство Небесное: буде он и грешен, ино род его царев православен, а в роду и святой обрящется. Тако и патриарх, аще и согрешит нечто, яко человек, но святительство непорочно. А ныне у них все накось да поперег; жива человека в лице святым называй: коли не пропадет. В Помяннике напечатано сице: "помолимся о державном святом государе царе". Вот, как не беда человеку!" [Аввакум, 154].
Эта инвектива из "Книги толкований" чрезвычайно важна для истории и культурологии "тишайшего" царя. Во–первых, Аввакум удостоверяет, что такое титулование появилось лишь при Никоне. Конечно, можно сомневаться, что Аввакуму довелось слышать его между июлем 1652 г. (поставление Никона в патриархи) и сентябрем 1653 г. (арест Аввакума). Видимо, Аввакум в "Книге толкований" передает впечатления 1664 г., когда он вернулся в Москву из сибирской ссылки. Во–вторых, новое титулование связано с церковной службой (перенос - это большой выход, когда Святые Дары переносятся с жертвенника на престол). В-третьих, слово "тишайший" толкуется как узурпация святительских прав, как претензия монарха на сакральное, архипастырское достоинство. Иначе говоря, это новый и небывалый, кощунственный титул - в сущности, не столько никонианский, сколько антиниконианский: Никон исповедовал принцип "священство выше царства", пытался подчинить государство Церкви, а нарисованная Аввакумом картина этот принцип недвусмысленно отрицает - в пользу абсолютизма. Впрочем, именно такой и была реальная ситуация 60–х гг., когда царь распоряжался Церковью как своей вотчиной.
В последнее десятилетие жизни Алексея Михайловича слово "тишайший" получило права гражданства в придворной поэзии. Симеон Полоцкий часто включает его в заглавия своих "приветств" (ср., например, "приветства" в день именин и по случаю переезда государя в Коломенский дворец, см.: [Русская старопечатная литература, 283] - описание "Рифмологиона", выполненное В. П. Гребенюком). Есть оно и в надписании траурного "гласа последнего ко Господу Богу святопочившаго о Господе благочестивейшаго, тишайшаго, пресветлейшаго Государя Царя и Великаго Князя Алексия Михайловича". Коль скоро это титулярный элемент, имеющий отношение не к лицу, а к сану, не к характеру монарха, а к его власти, то он естественным образом должен был наследоваться преемниками первого "тишайшего". Так и было.