А. М. Панченко - один из ведущих специалистов по русской истории и литературе "переходного периода" (XVII в.). Выпускник Карлова Университета в Праге, он начал как специалист по чешской литературе (книга "Чешско-русские литературные связи XVI–XVII вв."), но впоследствии сосредоточил свои исследования на одной из наиболее бурных эпох в истории древнерусской истории и культуры - "бунташном" XVII веке. Его исследования одной из самых бурных эпох в истории древне–русской истории и культуры - "бунташного" XVII века - стали классическими - это монографии "Русская стихотворная культура XVII века" и "Русская культура в канун Петровских реформ".
В соавторстве с Д. С. Лихачевым А. М. Панченко написал ставшую классической книгу ""Смеховой мир" Древней Руси", положившую начало изучению русской "смеховой" культуры средних веков.
Его статьи по истории православия, о русской смеховой культуре, юродстве, писательских типах в разные эпохи и многом другом - образцы традиционного литературно-исторического метода, обогащенного семиотическим подходом.
Работы, представленные в данном сборнике, основаны на широком культурологическом подходе, сочетающем блестящее знание материала эпохи, точность анализа и живой, яркий стиль изложения. A. M. Панченко изучает русскую культуру как живое целое, основанное на "топосах" - ее основополагающих ориентирах. Именно это делает работы ученого необыкновенно важными и актуальными как для академической науки, так и для русского культурного сознания. Книга предназначена для специалистов–филологов и историков, а также для всех, интересующихся историей русской культуры.
Содержание:
О КНИГЕ А. М. ПАНЧЕНКО 1
РУССКАЯ КУЛЬТУРА - В КАНУН - ПЕТРОВСКИХ РЕФОРМ 1
О русской литературе 61
Из истории - русской души 69
Мифологемы русской истории 86
БИБЛИОГРАФИЧЕСКАЯ СПРАВКА 96
ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ 97
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ 97
Примечания 100
О КНИГЕ А. М. ПАНЧЕНКО
Чего нет в этой книге?
В этой книге нет слишком, к сожалению, частой и не всегда чистой филологической болтовни, когда та или иная даже дельная мысль тонет в потоке необязательных словес, действительно могущих посеять сомнение: не пустое ли место так называемые литературоведение и культурология, раз они допускают возможность такого количества общих мест.
С другой стороны, нет в этой книге и ложной - пугающей - глубокомысленности и теоретичности. Хотя и в этом случае обычно сопровождающая такое якобы глубокомыслие терминологическая перегруженность, часто произвольная или даже просто к случаю произведенная, лишь прикрывает те же общие места и скрывает отсутствие мысли.
Что есть в этой книге?
Книга А. М. Панченко содержит работы, во–первых, специальные, потому что они представляют специальное исследование строго определенных проблем, будь то русский стих XVII века или русская культура в эпоху петровских перемен. В то же время они специальны отнюдь не потому, что адресованы узким специалистам. В данном случае специализированность предполагает лишь то, что автор полно, дотошно, исчерпывающе, специально изучил проблему, но умеет погрузить в нее любого читателя, в том числе и совсем не "специализированного".
В книге действительно нет так называемых общих мест, то есть банальностей, не интересных никому, но есть общие мысли, интересные всем.
Вообще, книга насыщена мыслью. Мысль - главное, что наполняет и сопровождает всезнание каждой из избранных проблем. Она предстает то как обобщающий тезис, частная разработка, то как попутное замечание, подчас в придаточном предложении - мимоходом и между прочим. А раз так, то, естественно, автор стремится говорить просто и ясно, такую мысль обозначая, выявляя, к такой работе мысли приобщая.
Все это делает книгу академика А. М. Панченко чтением универсальным: и полезным для изощренного ученого знатока, и поучительным для начинающего филолога, и увлекательным для любого любознательного читателя - книгой для всех, кто хочет знать русскую культуру и способен о ней думать.
Николай Скатов
РУССКАЯ КУЛЬТУРА
В КАНУН
ПЕТРОВСКИХ РЕФОРМ
Глава первая
"БУНТАШНЫЙ ВЕК"
Духовная культура делится на обиходную и событийную. Событийный ее слой - сочиняемые одна за другой книги, вдруг приобретшие известность авторские имена, неслыханные прежде мелодии и невиданные живописные композиции, только что возведенные постройки и монументы, неожиданные для публики мысли и публичные о них споры. Это учреждаемые и отменяемые празднества, преходящие репутации людей и явлений. Это день ото дня воздвигаемые и день ото дня повергаемые кумиры. Небывалость - вот непременный признак культурного события. Совокупность таких событий - плоть и кровь эволюции, неиссякаемого потока новизны.
Многим из них суждена короткая жизнь. Это поденки, обреченные на скорое забвение. Другие события не подвержены или почти не подвержены старению. В качестве "вечных спутников" они сопровождают поколения, все больше от них отдаляющиеся. Таковы Нестор–летописец и Пушкин, "Слово о полку Игореве", Гоголь, Толстой и Достоевский… То, что некогда было культурным событием, переходит в разряд культурного обихода.
Эта метаморфоза не всегда протекает гладко. Пример - драматические события, сопутствовавшие московскому книгопечатанию эпохи анонимной типографии 1550–х гг. и Ивана Федорова. Интрига, о которой он сам упомянул в послесловии к львовскому Апостолу 1574 г. и которая заставила его продолжить книжное дело на Волыни, видимо, имела и культурную подоплеку. Такое небывалое для Руси событие, как печатный станок, не могло вызвать всеобщего, немедленного и безоговорочного признания. Дело не в пресловутой рыночной конкуренции писцов и типографов: печатная продукция и тогда, и позднее была дороже рукописной, так что имущественным интересам переписчиков ничто не угрожало. Дело и не в пресловутой "московитской" отсталости: достижения западной цивилизации хотя бы в военном искусстве не встречали отпора и легко усваивались Русью. Но в этом случае техническое новшество затрагивало духовную жизнь и естественным образом породило сложные проблемы.
Иван Федоров выпускал авторитетные, "душеполезные", служебные тексты, которые с точки зрения средневекового человека представляли собою сумму "вечных истин". Механическое тиражирование истин смущало русские умы: разве книги можно печь, как подовые пироги? Конечно, это ремесло, потому что писцу и писателю, равно как золотых дел мастеру, кузнецу, строителю, изографу, роспевщику, потребны образцы. Все вообще люди работают "по образу и подобию", учил на заре славянской письменности Иоанн Экзарх Болгарский. Один Бог творит "хотением", лишь его творчество - "чистаа словеса" [Шестоднев, л. 2 ( пролог )] . Но книжное ремесло - особое ремесло. Рукопись и человека, который ее изготовляет, связывают незримые, но неразрывные узы. Создание книги есть нравственная заслуга, и недаром в этикет писцовой самоуничижительной формулы входит просьба к читателю о поминовении. Созданию книги приличествуют "чистота помысла" и определенные ритуальные приемы, например омовение рук. Все это печатный станок делает нелепым и автоматически упраздняет. Ясно, что книгопечатание воспринималось как резкое нарушение традиции. Неодушевленное устройство оттесняло человека от книги, рвало соединявшие их узы. Требовалось время, чтобы человек смирился с этой новацией, чтобы книгопечатание стало привычкой русской литературы, ее обиходом .
Обиходный слой составляет фундамент слоя событийного. Обиход слагается из "прописей", из принятых каждой социальной и культурной формацией аксиом, трактующих о добре и зле, о жизни и смерти, о прекрасном и безобразном, определяющих поведенческие структуры, нравственные и эстетические запреты и рекомендации. Естественно, что обиходный слой весьма консервативен; он меняется гораздо медленнее, нежели событийный. Обиход трудно описывать, потому что это обиход, который сам себе довлеет и сам собою разумеется. В периоды "спокойного" развития о нем не спорят, носители обихода его как бы не замечают (в отличие от сторонних, воспитанных в иной среде наблюдателей; заметим, что посетившие "Московию" иностранные путешественники и послы, начиная с Николая Поппеля и Сигизмунда Герберштейна, интересуются прежде всего обиходом - религией, нравами, семейным укладом и т. д.). Но в эпохи скачков обиход превращается в событие. И старые, и новые аксиомы становятся предметом обсуждения, предметом отрицания или апологии: на переломе культура всегда испытывает потребность в самопознании и занимается им.