Все это одна культурная нить - от магической веревки шамана до Клото, которая прядет жизнь, и Атропос, которая перерезает пряжу, от ритуального опоясывания русской деревни, когда се жителей поражает нахожая повальная болезнь, до тех трех ниток, которыми 11 сентября 1675 г. в боровской земляной тюрьме, в "тме несветимой", в "задухе земной", изнемогающая боярыня Морозова "нови тело любезныя сестры своея и соузницы Евдокии" [Повесть о боярыне Морозовой, 151]. Но довольно об этом, ибо сказано в "Слове" Даниила Заточника: "Глаголеть бо в мирских притчах: речь продолжена не добро, добро продолжена камка а любо оксамит" [Daniil Zatocnik, 165] (вариант: "…добро продолжена паволока").
Впрочем, былина - не документ, и благочестивых скоморохов былин надлежит воспринимать в качестве некоей культурной возможности. Какова же культурная реальность? Подтверждают ли источники делового свойства показания эпоса? Да, подтверждают. Приведем достаточно характерный пример, извлеченный из розыскных бумаг.
Время действия - апрель 1616 г., место действия - кабацкая изба в юроде Лухе. Главные участники кабацкой распри - луховский посадский человек, он же скоморох ("веселый") Пифанко Поздеев и крестьянин стольника князя В. С. Куракина Милютка Алексеев сын Кузнец. О существе спора узнаем из показаний свидетеля: "Сидели де мы на кабаке… а пел песню веселой Пифанко про царицу Настасью Романовну, а яз де… молвил так: "Та государыня была благочестива". И сидячи де тут… Милютка Кузнец сказал: "Что де нынешние цари?"" [цит. по: Новомбергский, 4–6]. Материалы розыска об оскорблении величества дают возможность представить сюжет песни, конечно, в общих чертах: "Разошлося де… про песню да про крест с тем крестьянином с Милюткою с Кузнецом, что крест стоит до Троицы Живоначальныя Сергиева монастыря за пять верст, а шла де государыня к Троице молиться царица Настасья Романовна, и как де государыня будет у того креста, и она де увидала образ Троицы Живоначальныя от того места. И говорил де тот Милютка, что нам цари неподобны". Выходит, "веселый" в кабаке (1) пел духовный стих о том, как первая жена Ивана Грозного ходила пешком на богомолье и как ей на пути было видение. "Веселый" пел нечто эпически–душеспасительное, и для тогдашней публики это было в порядке вещей.
Иностранным путешественникам тоже доводилось слушать серьезные произведения скоморошьего репертуара [ЧОИДР, 26–27]. На естественное сочетание серьезного и смехового указывает, по–видимому, известное письмо П. А. Демидова историку Г. - Ф. Миллеру (1768), в котором сообщается, что автор "достал" песню о Грозном от "сибирских людей", "понеже туды (в Сибирь - А. П.) всех разумных дураков посылают, которые прошедшую историю поют на голосу" [Кирша Данилов, 195]. Толкование оксюморона "разумные дураки" не представляет трудностей, поскольку одно из значений слова "дурак" - "шут, промышляющий дурью, шутовством" [Даль, I, 501]. У П. А. Демидова речь идет о профессионалах шутовства, скоморохах: именно они "напускают на себя дурь", валяют "дурака", говорят "дуро́м", т. е., согласно сибирским диалектам, не взаправду, в шутку [Даль, I, 502]. В то же время "разумные дураки", ссылаемые в Сибирь, "поют историю" - совсем как средневековые западные шпильманы или как "веселый" Пифанко Поздеев. В связи с этим резонной кажется мысль о том, что Кирша Данилов - поздний скоморох (в "Древних российских стихотворениях" серьезные тексты соседствуют с насмешливыми, сатирическими, балагурными, скабрезными) [Горелов, 293–312].
Почему же в русской памяти скоморохи остались "веселыми" в прямом смысле слова - игрецами, кощунниками, глумцами и смехотворцами? Это, во–первых, предопределено источниковедческой ситуацией: подавляющее большинство известий о скоморохах - церковные их обличения за греховное ремесло смеха . Это, во–вторых, предопределено ситуацией историко–культурной: коль скоро веселье обличалось на Руси с таким постоянством и упорством, начиная с "Повести временных лет" (статья 1068 г. о "казнях Божиих") и Жития Феодосия Печерского и кончая указом о святках предпоследнего патриарха Иоакима (1084 г.) , - значит, на всем протяжении средневековья веселье для официальной идеологии было проблемой. В чем её суть?
Скоморохи и древнерусская концепция веселья. В последнее время, мною писалось о том, что в русском Православии действовал запрет на смех и веселье [см. Панченко, 1973, 196–199; Лихачев, Панченко, 1976, 146–147; Лотман, Успенский, 1977, 154–156]. Это было буквальное толкование евангельской заповеди; "Горе вам, смеющиеся ныне, ибо восплачете и возрыдаете" (Лк. 6; 25). Книжники средних веков ссылались на то, что в Писании Христос никогда не смеялся (это заметил еще Иоанн Златоуст, особенно почитавшийся на Руси). Не случайно за смех, колядование, за пир с пляской и т. п. налагались различной тяжести епитимьи . "Смех до слез" прямо отождествлялся с бесовством. Это была сильная и устойчивая традиция. Столетия спустя после того как Древняя Русь отошла в область предания, народная фантазия продолжала рисовать ад как место, где грешники "воют в прискорбии", а их стоны перекрываются раскатами дьявольского хохота. Во многих древнерусских текстах смех есть примета беса - вплоть до "Повести о Савве Грудцыне", где мнимый брат героя смеется ("осклабився", "усмеявся", "возсмеявся", "улыбался") [Изборник, 613–614, 616] . Впрочем, в этом позднем памятнике смешаны смех и улыбка, которая в Православии как раз признавалась и уважалась, - это восхищение красотой и благоустроенностью Божьего мира . Соответственно в Житии протопопа Аввакума "светлая Русь", включай рассказчика и "горемык миленьких", изображена как улыбающийся мир [Лихачев, Панченко, 1976, 75–90], а сонмище отступников–никониан - как мир играющий, веселящийся, лицедействующий, "дергающийся".
Понятно, что ремесло "веселых людей" находилось в непримиримом противоречии с православной трактовкой смеха. Понятно, отчего Церковь так строго и неукоснительно их порицала. Однако тут и возникает парадокс скоморошества: если оно несовместимо, с Православием, то почему же Церковь, не привыкшая церемониться с еретиками (вспомним о казни "жидовствующих"), терпела скоморохов вплоть до патриаршества Филарета Романова, когда наконец обрушила на них жестокие репрессии? Рассмотрим этот парадокс.