Человек с точки зрения православной культуры Древней Руси также был "эхом". Крестившись, человек становился "тезоименен" некоему святому, становился отражением, эхом этого святого. Подобно тому как Христос считался "новым Адамом" (т. е. Адамом до грехопадения, до изгнания из райского вертограда), человек средних веков в похвальных словах, реже в агиографии мог называться, например, "новым Иоанном Златоустом" (если человека звали Иваном и его небесным патроном был Иоанн Златоуст), "новым Василием Великим" (если имя было Василий и день ангела приходился на 1 января).
"Чин причащения" в Требниках XVII в. мог носить заглавие "Чин поновления". Это значит, что говевший, исповедавшийся и причастившийся Святых Тайн человек каждый раз "обновляется", т. е. очищается от греховных наслоений, становится ближе к идеалу. "Поновление" есть как бы "одревление" человека, в котором явственнее проступают черты идеала.
Это хорошо выражено в приветствии выговских пустынножителей Андрею Денисову, автору "Поморских ответов", в день его именин (в день Андрея Стратилата): "Здравствуй всездравственно, превожделеннейший отче и честнейший тезоименниче, святаго и великаго Стратилата всеблаголепное изображение, мужественнаго его великодушия всесветлое начертание" .
Чем ближе к оригиналу это "изображение" и "начертание", тем человек совершеннее. Чем дальше оно от оригинала, тем человек греховнее и ничтожнее. Когда писатель начала XVII в. хотел обличить своего современника, предавшегося полякам и заслужившего презрение патриотов, то этот писатель старался внушить читателям, что этот презренный изменник нарушил принцип эха. Имеется в виду казначей Федор Андронов. Его надо называть "не во имя Стратилата" (именины злополучного казначея приходились на день Феодора Стратилата), а "во имя Пилата", "нс во имя святителя, а во имя мучителя и губителя и гонителя веры христианский" [см. РИБ, стб. 214].
Особенно замечательна в этой инвективе рифмованная речь. Рифма наглядно (для читателя) и акустически (для слушателя) отсылает к принципу эха. Очень важно, что такой прием не единичен, а постоянен. Так, Анну Михайловну Вельяминову, поклонницу патриарха Никона, дьякон Федор называл "Анна, Никонова манна" [Материалы для истории раскола, т. 6, 228]. Напомню в связи с этим о "литературной игре" XVII в., которая состояла в подборе созвучий к личным именам (на этом принципе построена небылица о Ерше).
Человек мог восприниматься как эхо, потому что считался образом и подобием преждебывших персонажей. В средние века их круг замыкался православными ассоциациями. Барокко разомкнуло этот круг - прежде всего за счет античности. Так, Петр I именуется "новым Геркулесом", "вторым Язоном", "российским Марсом", вторым Юпитером Громовержцем, Персеем, новым Улиссом [Панегирическая литература, 136, 138, 139].
Суммируя этот краткий экскурс в древнерусскую историософию, можно, сформулировать ее основной принцип: не человек владеет историей, а история владеет человеком. Культурологические следствия этой идеи чрезвычайно многообразны. Прежде всего следует подчеркнуть, что для средневековья историческая дистанция (когда, как давно это случилось?) не имеет особого значения. Культура, с точки зрения средневековья, - это сумма вечных идей, некий феномен, имеющий вневременной и вселенский смысл. Культура не стареет, у нес нет срока давности.
Это отношение к культуре как к бессмертному наследию прекрасно выразил протопоп Аввакум: "Сказать ли, кому я подобен? Подобен я нищему человеку, ходящу по улицам града и по окошкам милостыню просящу. День той скончав и препитав домашних своих, на утро паки поволокся. Тако и аз, по вся дни волочась, сбираю и вам, питомником церковным, предлагаю, - пускай, ядше, веселимся и живи будем. У богатова человека, Царя Христа, из Евангелия ломоть хлеба выпрошу; у Павла апостола, у богатова гостя, из полатей его хлеба крому выпрошу; у Златоуста, у торговова человека, кусок словес его получю; у Давыда царя и у Исаи пророков, у посадцких людей, по четвертине хлеба выпросил. Набрав кошел, да и вам даю, жителям в дому Бога моего. Ну, ешьте на здоровье, питайтеся, не мрите с голоду" [Аввакум, 172]. "Окормляясь" сам как писатель и проповедник и "окормляя" своих читателей и слушателей, протопоп Аввакум не делает различий между Псалтырью царя Давида, Евангелием и Иоанном Златоустом. Все "питатели" Аввакума - жители одного града, вечного града вечной культуры.
Что пришло на смену древнерусской историософии? Если прежде история определяла судьбу человека, то в канун Петровских реформ человек предъявил свои права на историю, попытался овладеть ею. В данном случае не важно, к кому ближе "новые учители" - к Аристотелю, который считал время мерой движения, или к гуманистам, для которых время не имеет ни начала, ни конца, будучи и мерой, и измеримым [см. Горфункель, 1977, 190 и след.] . Важно, что "новые учители" провозглашают идею о едином, цивилизованном времени, как бы упраздняя различия между вечностью и бренным существованием. Событие не находится в зависимости от Бога; событие - лишь "аппликация" на бесконечном потоке времени .
Традиционалистам история необходима по той причине, что она "душеполезна", она врачует душу. Их противники также используют историю в дидактических целях. Так, Симеон Полоцкий в "Вертограде многоцветном" часто "аппликует" некую назидательную мысль историческим примером. Но здесь история - не идеал, а иллюстрация. Отношение к истории не может быть сведено к "душеполезности".
История самоценна вне отношения к Богу, вечности и душе, она так же "интересна", как интересен самый процесс творчества и познания. Поэтому в "Вертограде многоцветном" нередки тексты, чтение которых не влечет за собою нравственного вывода. Здесь история являет собою нечто вроде рассыпанной мозаики, все фрагменты которой равноправны. Их равноправие, в частности, обусловлено тем, что они отделены от времени, в котором живет автор, большей или меньшей дистанцией. Все это - дела давно минувших дней, которые прямо не касаются дел далеких потомков. К истории можно относиться как к уроку, ее можно "аппликовать" на современность, она дает пищу для размышлений, для забавы, для развлечения. Но история - и в этом главное - нимало не предопределяет судьбу этих потомков, их земное бытие. Прошлое мертво.
С этим взглядом на историю связано "воскрешение прошлого" - идея, которой пронизана ранняя русская драматургия [см. Лихачев, 1979, 284 и след.]. В прологе "Артаксерксова действа", первой пьесы русского придворного театра, актеры обращались к зрителю–царю с такими словами:
Что же есть дивно,
яко Артаксеркс, аще и мертв, повелению твоему последует?
Твое убо державное слово того нам жива представляет…
Возри, како сей царь, ныне предстоя,
скифетр свой полагает к ногам вашего милосердиа
и како Есфирь, смиренно предстоя, припадает,
их же людие вси власти твоей покорно
по должности и к службе готови себе являют.[Ранняя русская драматургия, а, 103, 105]
Здесь ясно выражена новая историософия. История - это память, поэтому ею владеет человек, который в состоянии ее оживить, поставить себе на службу. Ветхозаветный Артаксеркс в пьесе изображается вне Христа, вне вечности, безотносительно к ним, не как символ, а сам по себе, как "аппликация" на потоке времени.
Он сопоставлен только с царем Алексеем Михайловичем, - и то лишь потому, что оба они "потентаты", государи. Из этого сопоставления двух государей, "оживленного" и здравствующего, каждый с помощью простейшей логической операции мог сделать вывод, что в будущем люди пера "оживят" сходным образом и царя Алексея. Так в русской культуре появилась идея бесконечности истории, так "воскрешение прошлого" породило переориентацию на будущее.
Вернемся, однако, к раннему русскому театру. Как известно, Симеон Полоцкий написал для него две пьесы - "О Навходоносоре царе, о теле злате и о триех отроцех, в пещи не сожженных" и "Комидию притчи о блуднем сыне". Тематически первая из них совпадает с православным чином Пещного действа, который совершался примерно за неделю до Рождества Христова и символизировал его: подобно тому как пещной огонь не опалил трех отроков, Божественный Огонь, вселившийся в Деву Марию, не опалил Ее естества [см. Понырко, 1977а, 84–99]. В отличие от чина Пещного действа пьеса Симеона Полоцкого не имела никакого символического смысла. Ее задача - "оживить" историческое происшествие, имеющее назидательный смысл:
То комидийно мы хощем явити
и аки само дело представити
Светлости твоей и всем предстоящым
князем, боляром, верно ти служащым,
Во утеху сердец…