На церковном дворе было тихо и безветренно, мягкий аромат окружающих церковь цветов расстилался повсюду. Ощущая некоторое утомление, я присел на ту же скамейку, на которой мы разговаривали с Дмитрием Илларионовичем, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Мысли мои вновь вернулись к Ирине: - Господи! Что мне надо делать, сейчас? Что я могу сделать для Ирины, чтобы хоть как-то искупить свою вину перед ней? Денег я ей дал, но это же не моя заслуга! Я ведь, понимаю теперь, что если бы Ты не дал бы их мне, то я не смог бы дать их Ирине. Следовательно, это не моё доброе дело, но Твоя милость ей моими руками. А, что могу сделать я сам? Кажется ничего… Лечить, и оперировать её будут врачи, ухаживать медсёстры. Продуктов, там, каких принести, так опять же Женька наверняка это сделает лучше меня. А я-то, что могу?
- А, ты молись за неё, родимый, сугубо молись - голос произнесший эти слова был наполнен любовью и каким-то умиротворением.
Я открыл глаза. Рядом со мной на скамейке сидел церковного вида старичок, с окладистой, совершенно седой бородой в длинной мешковатой одежде из грубой тёмной холстины, держащий в руках деревянный посошок с небольшой перекладинкой наверху.
- Дедушка, простите, я, что, вслух разговаривал?
- Ну, вроде того, родимый.
- Дедушка, а что значит сугубо? Я только-только к Богу пришёл, и многого ещё не знаю.
- Не беда, родимый, узнаешь, главное - что пришёл.
Глаза старичка смотрели на меня кротко и ласково. Какое-то необъяснимое радостное волнение плавно охватывало меня.
- Сугубо, сыночек, значит - усиленно, особо старательно, с сердечным усердием, стало быть. Господь, по человеколюбию своему, услышит твоё моление, и подаст Иринушке твоей здравия душевного и телесного. И, Пантелеймона попроси, великомученичка Христова. Он - жалостливый, многих целит, и жёнушке твоей поможет.
- Дедушка! А, можно вас попросить за Ирину помолиться?
- Помолюсь, родимый, помолюсь, и за болящую Иринушку и за мужа ея Алексия, раба Божия, помолюсь.
- Алёшенька! Скорее миленький, уже "и ныне" запели, сейчас славословить будут! - Клавдия Ивановна звала меня с паперти.
- Сейчас, иду! - отозвался я - Дедушка… - повернувшись, я обнаружил лишь пустую скамейку, старичок как-то незаметно ушёл.
- Клавдия Ивановна! - подбежав к ней, спросил я - вы не знаете старичка, с которым я сейчас на скамейке разговаривал?
- Бог с вами, Алёшенька, я не видела с вами никакого старичка! Вы там один сидели!
- А, как же…
- После, Лешенька, миленький, после про старичков поговорим, сичас идёмте скорее, не то без нас славословить начнут!
Мы торопливо вошли в храм.
Одновременно с нашем вхождением, в храме вспыхнули паникадила, загорелись скромные светильники по стенам, воцарилась полная тишина.
- Слава Тебе, показавшему нам свет! - с искренним детским восхищением в голосе возгласил, стоящий в алтаре с воздетыми руками Флавиан.
- Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение, - тихо, затаённо-радостно зазвучало волнующее душу песнопение.
Я, вместе со всеми стоящими в храме, замер, вслушиваясь в проникновенные слова этого Великого Славословия, исполненные невыразимой кротости, преданности и смирения:
- Хвалим Тя, благословим Тя, кланяем Ти ся, славословим Тя, благодарим Тя, величия ради славы Твоея…
Эти слова проникали в моё сознание, опускались в сердце, которое радостным трепетом отзывалось на призыв славить Любящего и возлюбленного Господа…
- Господи, Царю Небесный, Боже Отче Вседержителю! Господи, Сыне Единородный Иисусе Христе и Святый Душе!
Оттолкнувшись от взволнованно пульсирующего сердца, слова молитвы взлетали к устам, и уже невозможно было удержать их в себе, они рвались наружу, чтобы, хоть в виде робкого шёпота вознестись к престолу Того, Кому вся вселенная взывает:
- Вземляй грехи мира, прими молитву нашу. Седяй одесную Отца, помилуй нас. Яко Ты еси един свят, Ты еси един Господь, Иисус Христос, во славу Бога Отца, Аминь.
Я пытался осознать и определить, обозначить словом, то удивительное состояние, в которое пришли мой ум, душа, чувства во время этой дивной молитвы. И, вдруг, понял - умиротворение. Оно нежданно сошло на меня, чудным образом примирив во мне ум и сердце, желания и мысли, собрав всё моё естество в единое целое, и направив его на восхваление Имени Божьего. И, всё существо моё было охвачено этим сладостным восхвалением, и насыщалось и услаждалось им, и черпало в нём мир, любовь и покой.
Этот неизведанный мною доселе покой, заполнивший всего меня, был настолько драгоценен моей мятущейся в страстях душе, что я застыл, боясь спугнуть его, как застывает человек мучимый сильной головной болью, поймав то положение головы, в котором эта боль вдруг перестала ощущаться. Страшась потерять счастливую радость этого неземного покоя, стараясь удержать его как можно дольше, я волевым усилием сковал малейшие движения души, и, как сквозь сон, издалека, внимал, как возглашает Флавиан ектении, как хор вздымает могучее:
- Утверди, Боже, святую православную веру, православных христиан во век века!
Блаженное состояние продолжалось и, когда закрылись царские врата, погас свет, и, когда все присутствующие в храме, вместе Флавианом, преклонив колена пред святым алтарём единым сердцем и едиными устами запели дивную мольбу Богородице:
- Под Твою милость прибегаем, Богородице Дево. Молений наших не тпрезри в скорбех, но от бед избави нас, Едина Чистая и Благословенная! Пресвятая Богородице спаси нас! Радуйся, Радосте наша, покрый нас от всякого зла честным Твоим омофором!
Небесный покой пребывал в моей душе и тогда, когда Флавиан, и с ним молящиеся переместились в правый угол придела к стоящей в глубине резного кивота высокой, ростовой иконе преподобного Сергия со врезанным в неё серебряным мощевичком с частицею святых мощей Радонежского Чудотворца, когда молящиеся вместе с хором начали петь пронзительно-задушевную стихиру - Преподобне, Отче Сергие! Мира красоту и сладость временную возненавидел еси… - и когда, вслед за Флавианом, все начали подходить прикладываться к мощевичку на иконе, а затем под благословение к самому Флавиану, вставшему в нескольких шагах от святого образа.
Я, как и все, пристроившись в конце мужской очереди и тихонько подпевая непрестанно льющееся из множества благочестивых уст: - Ублажаем Тя, преподобне Отче наш Сергие… - подошёл к старинному кивоту, перекрестившись, приложился к тёплому серебру мощевичка, затем, отшагнув в сторону, поднял глаза на просвечивающее сквозь смуглую олифу, священное изображение, и окаменел, как поражённый громовым ударом.
С иконы, всё также кротко и ласково, на меня смотрел "старичок", с которым я разговаривал на скамейке.
Глава 12. МОНАХИНЯ ЕЛИЗАВЕТА
Постепенно я пришёл в себя. Мимо меня всё ещё продолжали проходить, уже заканчивающие прикладываться к иконе женщины, по всему храму гасили лампадки, церковь почти опустела. Дождавшись конца очереди, я последним подошёл под благословение к Флавиану.
- Лёша, что-то случилось? - внимательно посмотрев на меня спросил он.
- Знаешь, отец Флавиан, я, кажется, как бы это сказать, перемолился, что-ли…
- А, в чём это выразилось? - сосредоточился Флавиан.
- С час назад, я вышел посидеть на скамеечке, размышлял о своём, можно сказать - Господа вопрошал. И, вдруг ясно слышу ответ, произнесённый вслух. Смотрю, а рядом со мной старичок сидит, благообразный такой, и от него доброта вокруг так и льётся, и вида он какого-то церковного, но не современного. Поговорили мы с ним немного, а, тут, меня Клавдия Ивановна к славословию позвала. Я тебя ещё хотел спросить про этого старичка после службы, уж больно он какой-то необычный и добрый. А, сейчас подошёл к иконе Сергия преподобного, глянул, а на ней мой старичок изображён, и даже в одежде той же самой… Слушай, так бывает вообще, а? Или у меня уже, как это сейчас говорят "чердак протёк" или "крыша поехала"?
Флавиан помолчал, потом вздохнул:
- Бывает и так, Алексей, бывает… Ты теперь - третий, кого я знаю, из тех, кому преподобный Сергий лично являлся, вот как тебе сегодня. Одному в Лавре, в Сергиевом Посаде, он тогда ещё Загорском назывался, вернее - одной - рабе Божьей, и одному здесь. В грех зависти вводишь, брат Алексий - засмеялся Флавиан - я тут одиннадцать лет служу, а такого чуда, по грехам моим, не удостоился, а ты третий день, и на! - сам Игумен земли Русской посещением пожаловал! Ох, и любит же тебя Господь, Алёша!
Он приобнял меня за плечи, встряхнул ласково, видя мою полную ошалелость.
- Посиди тут, подожди, сейчас я разоблачусь и подойду.
Скоро он вышел из алтаря вместе с матерью Серафимой, несшей перекинутым через плечо, какое-то тонкое светлое облачение.
- Благословите, батюшка, я вам, всё-таки, ещё подглажу подризничек на завтра, а то вон низок чуть примялся, не благолепно.
- Хорошо, мать, Бог благословит, подглаживай, только сперва чайку нам поставь с Алёшей, мы скоро подойдём.
- Благословите, батюшка!
- Бог благословит!
Флавиан с легким выдохом присел рядом со мной на лавочку, вытянул вперёд ноги, наклонившись, потёр ладонями коленки, поморщился:
- Не было бы дождя, завтра, не то помокнем на крестном ходу…
Взглянув на его вытянутые в разбитых войлочных "деревенских" тапочках ноги, я поинтересовался:
- Болят?