Пока он читал какие-то - то длинные, то короткие молитвы, я немного "отплыл" мыслями куда то в сторону. Вновь, как ночью, передо мной встало несчастное заплаканное лицо Ирки, и сердце сжалось от внезапно нахлынувшей жалости. Ирка, Ирка! А, ведь как я тебя называл когда-то - Иринушка, Иронька, Ирочек… Скотина я, сколько я тебя обижал… Прости меня, что ли…
- "Се чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое - звонко врезался в мои размышления торжественный голос Флавиана - не усрамися, ниже убойся, и да не скрыеши что от мене: но не обинуяся рцы вся, елика соделал еси, да приимеши оставление от Господа нашего Иисуса Христа. Се и икона Его пред нами: аз же, точию свидетель есмь, да свидетельствую пред Ним вся, елика речеши мне: аще ли что скрыеши от мене, сугуб грех имаши. Внемли убо: понеже бо пришел еси во врачебницу, да не неисцелен отидеши".
- Странно! - подумал я - молитва на церковнославянском, а я всё понимаю! Кроме "убо" - это слово надо будет не забыть спросить.
- А теперь, брат Алексий, становись на коленочки, вот сюда - на коврик перед аналоем с Евангелием, и вспоминай от детства всё, в чём тебя совесть упрекнёт.
Я опустился на колени. Перед моими глазами тусклым старинным золотом поблескивал вышитый на бархатном аналойном покрывале крупный крест с какими-то копьями по бокам, окружённый со всех сторон вышитыми же буквами. Флавиан сидел слева от меня, на стареньком, поскрипывающем под его тяжестью "венском" стуле, с равномерными промежутками времени перехватывая большим и указательным пальцами левой руки узелки затёртых верёвочных чёток. Слегка повернувшись ко мне в наклоне кудлатой головы, он приготовился слушать.
- Батюшка! Отец Флавиан! Я понимаю, что я грешен, чувствую это, только не знаю как это сказать, какими словами называются мои грехи. Ты мне помоги пожалуйста! Я вот только одно точно понимаю, что я перед Ириной своей во многом виноват, хотя, вот опять же, не могу это сформулировать… Помоги мне!
- Хорошо, Алёша! К вашим отношениям с Ириной мы ещё вернёмся. Давай вот с чего начнём. Ты знаешь, что когда-нибудь умрёшь. Представь себе, что это произошло с тобой сейчас. Вот, ты только что вышел из тела, сбросив его как старую одежду, и твою душу повели на мытарства.
- Сразу на мытарства? Мытарства - это такие мучения?
- Нет. Мытарства это, буквально - таможни, при прохождении которых ты должен уплатить пошлины за несомый тобою багаж. А, багаж твой - грехи, что ты собирал всю жизнь. Представляешь?
- Представляю. Четыре года "растаможкой" на фирме занимался. Тоже нагрешил, наверное кучу.
- Быть может. Так вот, предстоит тебе пройти двадцать таможен, на каждой из которых испытываются свои, определённые виды грехов. Откупиться можно только противоположными этим грехам добрыми делами, подвигами духовными и молитвами - своими и других людей за тебя. Много людей за тебя молится-то?
- Не знаю. Наверное, никто. Бабушка верующая была, она-то должно быть, молилась… А, больше - не знаю.
- Видишь, Алексей, как страшно, когда за тебя молитвенников нет, ведь скольких людей чужая молитва в последний миг спасала! Впрочем, и за тебя молятся - Женя с Ириной, Клавдия, которую ты с Катей подвёз, Катя та же, Семён с Ниной, мать Серафима, ну и я, грешник, тоже.
- Почему? Что я им, чтобы за меня молиться?
- Не что, а кто - брат во Христе Господе! Да ещё - страждущий, нуждающийся в сугубой помощи и поддержке. Любовь Христова заставляет их за тебя молиться. И ты за них молись.
- Буду обязательно! Господи! Надо же, и ко мне кто-то с любовью! Спасибо тебе, Господи, благодарю Тебя!
- Так, вот, Алексей, приведут тебя на первое мытарство, а это - мытарство празднословия и сквернословия, много тебе предъявить смогут?
- Много. Знаешь, я с детства - трепач. Любил "общаться", то есть - трёп. И в школе на уроках, даже выгоняли меня за это из класса частенько. Не язык - помело поганое. Сколько наболтал за всю жизнь - представить страшно! Любил и перед ребятами и перед девчонками красным словцом пощеголять, и в институте потом, да ты сам, наверное помнишь, меня ведь "мешок с анекдотами" звали. Шутки пустые, похабные, язвительные - всё было, и не перечесть. Прости меня, Господи!
- Скверным словом много согрешал?
- Скверным словом? Матом, что ли? Да с третьего класса, с пионерлагеря! Мальчишки у нас там все матерились, ну и я начал. Сперва как-то стыдно было, даже краснел поначалу, потом привыклось, и к концу заезда выдавал - будь здоров! Думал ведь, дурачок, что я от этого повзрослел! Господи! Прости за дурость! А, уж потом, матерился почти не задумываясь, даже художественно, с "наворотами", на публику. Да и, в последнее время, если ты матом да по блатному, да с наркоманским слэнгом не говоришь, так - вроде ты и не полноценный какой-то. Сейчас и ведущие по телевизору такое отпускают! Матерщина сейчас это - норма речи! Не раз слышал, как родители с детьми, беззлобно так, матерком переговариваются…
- И ты - как все?
- Как все! Прости, Господи! Каюсь! Сколько ж я наговорил?!
- Бог простит, Лёша, он видит, что ты раскаиваешься в этих грехах и радуется этому.
- Правда, раскаиваюсь! Честно! Я вот пообщался тут с Семёном, Ниной, со всеми вами, ведь и мысли не было трёп разводить или, не дай Бог, выругаться. Я только сейчас понимаю, какое же это уродство - современный опохабленный язык, на котором я до сих пор изъяснялся.
- Ко второму мытарству подошли, Алексей - мытарство лжи и клятвопреступления. Грешен в этом?
- Грешен, конечно, ещё как грешен! Вся наша жизнь сейчас - ложь и клятвопреступление.
- Твоя жизнь, Лёша, говори только про себя!
- Прости, понял! Моя жизнь, именно моя жизнь - вся лжива! В детстве врал родителям, врал даже любимой бабушке, врал по поводу и без повода, врал от страха наказания, врал желая что-нибудь выпросить, врал друзьям на улице, что у меня папа - командир подводной лодки, что у меня есть настоящий пистолет, о чём только не врал! Потом в школе врал учителям, опять родителям, друзьям, иногда сам путался, где фантазии а где правда. Врал в институте, косил от колхоза, брал липовые медицинские справки, даже с гипсом один раз пришёл к военруку, чтобы вместо сборов с друзьями в поход пойти. Девчонкам врал, за которыми ухаживал, которых добивался, врал что люблю, врал что женюсь, врал, врал, врал… У меня из-за этого и с Женькой тогда не вышло, разок на вранье прокололся, а она вранья на дух не переносила, она мне - от ворот поворот! Молодец Женька, правильно она не меня, а Генку своего выбрала. Всё моё враньё Ирке бедной досталось, уж тут я разгулялся! Господи! Прости меня мерзкого, вся моя семейная жизнь была сплошным враньём - как же я бедную Ирку обманывал! Изменял ей, деньги от неё кроил, подводил её постоянно… Она всё терпела, прощала… А, я жил в своё удовольствие, грёб всё под себя, себя ублажал, даже отпуска всегда брал отдельно, чтобы "оторваться". Наотрывался… Господи, если можно, прости меня! А, в теперешней жизни - опять сплошная ложь! Лгу, чтобы удержаться на работе, обещания даю заведомо невыполнимые, лгу знакомым, что у меня всё - "о'кей!", лгу самому себе, что мне такая жизнь нравится, и что я вообще "крутой"… Господи! Я устал от вранья, прости меня, помоги мне жить по другому, я не хочу больше врать…
- Бог простит тебя, Алексей, полюби жить в правде, в правде - Христос! А, отец лжи - сатана, не служи больше ему.
- Помоги мне, отец Флавиан, мне самому эту гору не осилить!
- Бог поможет, Лёша, идём дальше - мытарство осуждения и клеветы. Грешен?
- Осуждения? Что значит - осуждение?
- Осуждение-то? А ты вспомни, что ты говоришь находясь за рулём по адресу "подрезавшего" тебя водителя, нагрубившего тебе начальника, валяющегося на пороге подъезда пьяного, что ты мысленно произносишь в адрес многих современных политиков, когда смотришь какие-нибудь "парламентские новости" - вот это, как раз, и есть - осуждение.
- Так ведь я же справедливо так говорю или думаю, ведь они же и вправду продажные хамелеоны, я про политиков, или за рулём - ну, если он "козёл" и чужими жизнями рискует, так я и говорю - "козёл", или "баран"! Что ж я неправду что ли говорю?
- Правду. Но - свою, человеческую, такую как ты её видишь и понимаешь. Но, поскольку видим-то мы далеко не всё, а понимаем и ещё меньше, то Господь и предупреждает нас не лезть осуждать, размахивая этой своей правдой, чтобы самим не вляпаться ещё сильнее (а так, обычно и бывает). Наша "правда" основана на неполной информации и, потому, не может быть настоящей правдой. Тогда как Бог видит и действия, или слова, человека, но, в отличие от нас, видит и мысли и внутренние побуждения совершившего эти действия или сказавшего эти слова. Поэтому Его суд объективен и справедлив, а наш - всегда несовершенен. Господь, заповедуя нам не судить никого, как раз и предупреждает нас от опасности стать судьями необъективными, неправедными и тем навлечь на себя праведный суд Божий. Понял?
- Не совсем…
- Ну смотри, например; идём мы с тобой по улице и видим нищего. Ты от души пожалел его, собрал по карманам всё, что у тебя было, скажем - десять рублей, и отдал ему. Я, увидев это, позавидовал твоей щедрости, и решив показаться ещё щедрее, дал нищему сто рублей. А мимо шла, например, мать Серафима. Увидела она всё происходящее и подумала - какой же жмот этот Алексей - всего десятку дал, не то что отец Флавиан - вон какой добрый - целую сотню отвалил! А, Господь, смотрит на всё это сверху и "начисляет": Алексею, за искреннюю доброту - награду; Флавиану за зависть и тщеславие - осуждение; и Серафиме тоже - осуждение, чтоб не судила по внешнему, и не брала на себя полномочия Бога.