- Прямо не верится, отец Флавиан, неужели вот прямо так и было? Неужели бес настолько материализоваться может, что и от человека не отличить? Вон, он же и ел, вроде, и пил, и с Нюрой этой, если я правильно понял близкие отношения имел? Неужели так бывает?
- Ох, Лёшенька, то ли ещё бывает! Так эти твари материализуются, что и едят и пьют, и с женщинами в близость вступают, и избивают. Серафиму вон, Саровскому чудотворцу, такое бревно в келью зашвырнули, что несколько человек еле вытащили. А скольких святых избивали - почитай "Жития"! Естественно творят они это не по своей воле, а когда Бог промыслительно попустит. Сами-то они и в свинью, без разрешения Господня, войти не могут.
- С огромным интересом "Жития" почитаю, да и не только "Жития", наверное, мне теперь про всё это знать очень хочется! Но, ты скажи мне, для чего бес к Нюре-то этой, являлся, куда идти уговаривал?
- Как - куда? Простите, батюшка, что встреваю - повернулась ко мне Марфа Андреевна - в преисподню горящую, али в тартар ледяной! Также, как Клавку из Дегтярёва!
- Как в преисподнюю?
- Да вот так! Сватья мне рассказывала, она с Дегтярёва сама, такое же дело у них было, тоже в году сорок шестом, али в сорок седьмом, да тож и зимою. Они, сватья то есть, с детьми другими, под косогорчиком на реке, на льду крепость строили, играли значит. Видят - а Клавка, Ерофеева кажется, тоже вдова военная, под гору спускается в платишке домашнем, фартуке, да босиком по снегу. Идёт, как опоённая, глаза пустые, ровно не видит никого, и мимо детей, значит, к проруби, где бабы зимой бельё полоскали. Дети от страха закричали - она от того крика-то и очнулась. А, уж, за шаг от поруби остановилась! Как потом бабам-то она рассказала - тоже ить "муж" убитый объявился, тоже и с ним уйти уговаривал. Уговорил. Чуть-чуть не довёл вот только - по милости Божьей, дети помешали. Она так и сказала - рядом с мужем шла!
- Вот, видишь, Алексей - подхватил Флавиан - каковы "цели и задачи" лукавого - и душу и тело погубить!
- А, вот скажи, отец Флавиан, а через что же эти Клава да Нюра "подставились"? Помнишь, ты мне говорил, что просто так бес власти над человеком не получает, человек сам подставиться должен?
- "Подставились" они, как ты говоришь Алёша, через уныние. Страшное состояние души. В этом состоянии, душа человека полностью изолирована от Бога и лишена Его благодатной защиты. Следующим за унынием состоянием души является - отчаяние, тоска и нестерпимое желание, любым способом, прекратить эту муку, в которую уныние превратило жизнь человека. Абсолютное большинство самоубийств происходит именно в этом состоянии души.
- Так вот, и Клава и Нюра, как, к сожалению и многие солдатские вдовы, не имеющие правильного - православного - душевного устроения, попались в сети уныния и были доведены бесами до погибели. Кстати, я читал материалы исследования профессора Богуславского, известного специалиста в области психиатрии, который провёл исследования более двухсот случаев, подобных тому, что произошли с Клавой и Нюрой. Оказывается, явления "убитых мужей" вдовам, "зациклившимся" на своём горе, были нередким явлением в период с 1945 и, даже до 1956 года. Матералы эти были изданы малым тиражом и под грифом ДСП (для служебного пользования). Доступны они стали только при начавшейся "перестройке".
- Батюшка! Благословите домой, ещё раз простите… - Марфа Андреевна встала перед отцом Флавианом со смиренно сложенными сухими ладошками.
- Благословен грядый во имя Господне, иди с миром, вот Алексей тебя проводит, ему рядом с тобой, к Семёну. Ну, с Богом, Алексей! Отдыхай до завтра!
На пути от Марфиной избушки до Семёнова чердака я часто крестился.
Глава 6. ПАСТЫРЬ ДОБРЫЙ
Спать у меня не получилось. Едва задремав на пахучем сенном ложе, я вдруг проснулся. Сна - ни водном глазу, зато мысли - что цветное кино! И всё яркие такие, отчётливые…
Сперва Ирка вдруг вспомнилась, как мы с ней познакомились в сквере за институтом - стоит, плачет - зачётку потеряла с пятёрками, сама - хрупкая такая, с косой цвета свежеструганной липы, в береточке синенькой, мягкой такой, и тушь по щекам размазывает…
Прямо будто плачь её слышу, горький, сиротливый. Даже как-то сердце у меня вдруг заныло - как она там - в этой больнице?
Стряхнул головой видение, а тут новое - машина моя вскрытая с сиденьями вспоротыми, и панель приборов оплавленная - даже дёрнулся - может закрыть сходить? Потом плюнул - ну, коли опять ограбят - так туда и дорога, больно уж я над всем этим железным барахлом за свою жизнь натрясся. Господи! Прости меня крохобора! Детство вдруг вспомнилось, как у тётки в Челюскинской по приканальному шоссе на велике гонял, "Орлёнке" с красными шинами, шоссе закрытое, машин нету и - летишь обдуваемый летним упругим ветерком - кем только себя не представляя (в основном Гойко Митичем из фильмов про Чингачгука). А в лесу, рядом, белки ручные - постучишь орешками друг об друга, позовёшь "Чока-чока!" - спустится вниз головой по сосне и с ладошки орешек возьмёт, деликатно так… Господи! Как же я счастлив был в то время! Тут вдруг Ирка опять перед глазами - было же и нам с ней хорошо когда-то… И любовь была - с розами в целлофане, с билетами на "Таганку" дефицитную, с мороженным на качелях в Сокольниках, с окуджавскими песнями у костра… А уж как мы целовались на лестнице в общежитии! Тут вдруг черти какие-то представляться стали, мерзкие, как в фильме "Особь" голливудском. И лезут ведь, лезут в глаза - тьфу! Я даже перекрестился. И, ведь, что интересно, исчезли! Потом монастырь вспомнился, Новодевичий, как я гулял по нему, когда у Ирки после второго аборта осложнения начались. Лежала она там неподалёку в клинике, а я время приёма перепутал и пришлось полтора часа прогулять в Новодевичьем. Вспомнил! Вот тогда я в церковь-то и заходил в первый раз, и, до сегодняшнего дня - последний. Точно! И икона там была, как зайдёшь - слева, кажется, Никола Угодник, красивая такая, величественная, прямо даже благоговение какое-то я около неё почувствовал. Помнится, даже просил я у Николы того что-то за Ирку, может и пообещал чего - не помню… Леночка вспомнилась, из счётного отдела - ну, чисто - "Барби" целлулоидная… Господи! Что ж меня в ней привлекало-то, ноги что-ли под полоской мини-юбки длиннющие? Пуговки эти на груди расстёгнутые со знаком Зодиака из-за пазухи вечно вывалившимся? А лицо-то! Я ж его толком и вспомнить не могу! Господи! Что ж это у нас, мужиков, с глазами? Или с мозгами? Тут вдруг фреска передо мной встала, из Флавиановой церкви, здешней. Великомученица Екатерина. Стоит с крестиком в руке, лицо тонкое, красота в нём какая-то торжественная, а глаза смотрят прямо на тебя, кротко так, с любовью, и грустные. Как у Ирки перед больницей, когда она у меня денег на операцию занимала. Как она там? Позвонить завтра Женьке что-ли? Снова гадость какая-то в духе Сальвадора Дали замаячила, люди - не люди, звери - не звери, бесы что-ли опять… Тьфу, пакость! Господи! Это, если я в ад попаду, эта мразь меня вечно окружать будет? Да ещё и вытворять со мной всё что захочет? Нет! Нет! Нет! Что-то мне в этот ад сильно не хочется! Надо и вправду, что-ли, исповедаться… Прямо завтра! То есть сегодня уже, а то - вон светает в оконце.
Тут-то я и провалился в сон.
Сон был недолог но лёгок и чист. Проснулся я с ясной головой и и радостной уверенностью, что знаю - какое важное дело мне необходимо совершить сегодня.
В конце завтрака, в ходе которого я героическим усилием смог не объестся, как вчера, до полного осоловения (а было чем…), я спросил Нину, подававшую нам с Семёном к чаю зарумяненные пышущие печным жаром плюшки.
- Ниночка! Скажите - а, исповедоваться страшно?
- Страшно, конечно, Лёшенька, ужас как страшно! Как подумаешь - вот батюшка любит нас так, молится за нас, переживает, старается души наши в чистоте к Царствию Божию привести, а я, свинья окаянная, опять его буду грязью своей греховной расстраивать. Стыдно! Одно только утешает, что ангелы на небесах грешнику кающемуся радуются. Да и батюшка наш Флавиан, тоже ведь, как ангел небесный, глядишь и порадуется моему старанию от душевной скверны отскрестись. Он ведь, когда молитву читает "прощаю и разрешаю от всех грехов твоих…", с такой любовью эти слова произносит, что прямо чувствуешь, что это не он, а Сам Христос невидимо пред тобой стоит и батюшкиной рукой тебя благословляет. Встанешь с коленочек и, словно летишь а не ходишь, радость прощения и очищения в сердце как колоколами на Пасху звенит! Дивно, как хорошо! Так бы и умерла от счастья!
- Господи! Ниночка, да разве ж от счастья умирают? По моему, когда человек счастлив, ему наоборот - жить хочется!
- Это, Алексей, правильно - хочется жить - вмешался в разговор Семён - только вот апостол Павел пишет: "…для меня жизнь - Христос, и смерть - приобретение". То есть, когда сердце человека радости вкусит, оно к ещё большей радости тянется, а уж большей радости, чем соединиться со Христом и вместе с ним быть, для христианина нету. Страшно умирать грешнику нераскаянному, душа чувствует тот ужас который её ожидает, и трепещет. Потому и цепляется за жизнь земную - хоть чуть-чуть ещё, хоть минуточку! А, кто ко встрече с Богом всю жизнь готовился, исповедью очищался, Причастием душу укреплял, тому умереть - что в дверь выдти, трепетно, конечно, волнительно, но надежда на любовь Божью ужас и панику прогоняет. Раз Христос сказал: "верующий в Меня имеет жизнь вечную" - то, так тому и быть, стало быть и бояться смерти не нужно! Нужно только веровать во Христа Господа и изо всех сил стараться быть таким, каким он хочет тебя видеть - любвеобильным!
- Ну, знаешь, Семён, мне бы вот такую, как у вас с Ниной, веру - я бы счастливейшим человеком был. Ты, вот, сейчас прямо как священник, так складно всё объяснил, и откуда же ты всё это так хорошо знаешь-то?