Бедняжка Нимфа Николаевна лежала посреди комнаты. Я перекрыл газовую трубу, бросился к балконным дверям и окнам – все косяки были плотно проконопачены полосами белой ткани: по-моему, разорванной простынёй.
Нимфу Николаевну перетащил к нам. Немного отойдя, она знаками показала, что происшедшее – дело рук квартирантки".
Была уже половина шестого, когда Лиза не спеша прогулялась по аллее, сходила за несколько кварталов в дальнюю булочную (потому и не слышала промчавшуюся неотложку). Решив, что прошло достаточно времени, вернулась к дому. Патрульной машины в тени деревьев она не заметила. Вошла в лифт.
Когда кабинка на её этаже открылась, сразу увидела заглядывающих через головы друг друга в раскрытую квартиру людей, спрашивающих, что случилось. Почему-то на площадке стояли грязные лужи воды.
Лиза быстро ступила обратно в кабинку, но было поздно: её заметили, замолчали и расступились перед ней.
– Несчастье-то какое, Лизочка! – бросилась к ней соседка и осеклась: к девушке с двух сторон подходили полицейские.
Она и успела только накинуть плащик и сунуть в карман расчёску.
– Можно, я возьму булку?
– Возьми, – хмуро разрешил полицейский. – Теперь долго не поешь.
Лиза сидела в одиночной камере-закутке, величиной с бельевой шкаф. Самое мучительное и стыдное было то, что её сутки не поили и не выпускали в туалет, вообще будто про неё забыли. И она, как маленькая, пописала в углу, вытерла лужицу трусиками и не знала, куда спрятать мокрый комочек.
Ночью приснился сон из детства. Мама трясущимися руками одевает сонную хнычущую Лизу, бежит с ней на руках к дверям. Отец выхватывает из её рук чемодан, срывает пальто. Мама в одном платьице в горошек, с Лизой на руках выбегает во двор, прямо под ливень.
– Чокнутая! Слабоумная! Вы без меня с голоду подохнете! – кричит отец. Но он не может жить без слабоумной чокнутой мамы. Он догоняет её, падает на колени в грязь и обнимает мамины ноги, целует облепивший их подол в горошек. Мама рыдает…
Они убежали, в чём были, на другой конец страны. Спрятались от отца на краю земли, в маленьком городке.
…Потом было медицинское освидетельствование. Лизу перевели в общую камеру, где содержалось восемь разных: визгливых и сумрачных – женщин, и воздух был невыносимо спёрт. И начали вызывать на допросы к усталой пожилой тётке-следователю.
Позже водили к другому следователю, молодому и нетерпеливому, который потому показался ей злым.
– Когда у тебя возник преступный умысел совершить убийство с целью завладения столичной квартирой? – постукивая ручкой и скучно глядя мимо Лизы, чеканил он. – Каким образом вошла в доверие к пожилой женщине, что та заключила с тобой договор пожизненной ренты? Следила за жертвой, вычислила? Кто навёл? Связана ли с участковым, паспортисткой, нотариусом? Не волнуйся, отыщем всех подельников. Давно ли квалифицируешься по данному виду преступлений? Схожих по почерку в Москве сотни. Сравним, найдём общий почерк, приобщим.
…Лиза пристроилась в конец очереди с тележкой, куда кинула пластиковый пузырь с минералкой и брикет китайской лапши. Перед кассой высыпала мелочь в ладонь, пересчитала. Взяла с открытой витрины упаковку жвачки, задумчиво кинула в рот мятный квадратик…
– Вы с ума сошли!
Высокая пожилая дама из соседней очереди в крупно-клетчатом пальто, драповых брюках и взъерошенном берете, похожем на облысевший одуванчик, смотрела на Лизу вытаращенными в ужасе глазами.
– Вы даете себе отчёт, что делаете? Разве можно браться за деньги, а потом этими же пальцами лезть в рот? На одной купюре находится до 40 тысяч бактерий! В городе свирепствует гепатит А. Вы, как дважды два, заразитесь желтухой!
Она решительно перетащила Лизу в свою очередь, вызвав ропот и волнение среди очередников позади себя.
– Есть замечательный способ излечиться от гепатита, – вещала дама. – Берёте шесть вшей ("Обязательно шесть?" – "Непременно шесть!"). Лепите из хлебного мякиша шарик, тщательно закатываете туда насекомых – и глотаете эту пилюлю.
– Но где взять вшей? – недоумевала Лиза.
– Где взять вшей! – дама всё более поражалась Лизиной наивности. – Нынче школьные младшие классы буквально кишат вшами… А это что? – она переключилась на бутылку с минералкой. – Вот эту подделку вы собираетесь пить? В лучшем случае – это вода из-под крана, обильно сдобренная поваренной солью и пищевой содой.
– Да, но в рекламе…
– В рекламе? Вы сказали: в рекламе?! Хорошо заплатите им – и они разрекламируют цианистый калий как диетпитание! Народная медицина – вот наше всё!
Из муравейника супермаркета они выбрались вместе.
– К слову, милая, вам нужно обратить внимание на желудок и печень. У вас плохой цвет лица. Это гастрит, повышенная кислотность – поверьте язвеннице со стажем. Полстаканчика картофельного сока утром и вечером – и вы почувствует себя значительно лучше. Далее: сырой свёкольный сок выдерживаем в холодильнике – прекрасно очищает кровь. А для осветления личика хорош лимон: несколько капель на чайную ложечку кипячёной…
До перекрёстка она не отпускала больно сжимаемого Лизиного локтя.
– Так откуда вы, говорите, приехали? Боже, это город детства моей мамы! Столько хочется всего порасспросить. Жду вас в гости. Непременно, непременно, не вздумайте отказываться. Прямо сейчас свободны? Прошу, прошу!
Двухкомнатная квартира Нимфы Николаевны напоминала жилище холостого опрятного мужчины. Отсутствовали уютные старушечьи атрибуты: узелки с тряпками, колючие клубки с торчащими спицами, тюлевые накидушки, колючая мясистая поросль алоэ на подоконнике.
Влажно, масляно поблескивали крашеные полы. В спальне старинная дамская железная коечка была заправлена по-армейски в ниточку. В центре комнаты абажур свисал над безжизненно пустым столом.
В первую очередь Нимфа Николаевна предложила гостье помыть руки. В ванной, совмещённой с туалетом, на гвоздике висела голубенькая детская сумочка. В сумочке – аккуратно нарезанные четвертушки писчей бумаги.
– В любой туалетной бумаге – тяжёлые металлы. Это переработанные газеты, – объясняла хозяйка. – Гарантирован, пардон, рак прямой кишки. Я в своё время натаскала бумагу из учреждения, где трудилась секретарём-машинисткой. Хватит на всю жизнь. Режу, хорошенько мну. Она становится совершенно мягкая и нежная…
Потом они пили обжигающий невкусный чай с засахаренным вареньем в пустынной кухне. Нимфа Николаевна рассказывала, что совсем недавно здесь на подоконнике в трёхлитровой банке жил почтенный чайный гриб. Она звала его Капа – в честь покойной мамы. Поила сладким чаем, зимой переставляла ближе к батарее, каждый месяц очищала от плёнок и бережно купала в тёпленькой водичке, как младенца.
Но однажды Капу продуло под форточкой, и она захворала. Нимфа Николаевна поместила гриб в термос с широким горлом, окутала пуховой шалью и повезла в ветлечебницу, где была жестоко осмеяна сотрудниками. Но потом над ней сжалились и дали адрес какой-то научной лаборатории, занимающейся простейшими. Там её успокоили: ничего страшного, но кое-какие витамины её любимице не повредят.
Дома Нимфа Николаевна водворила Капу в родной стеклянный дом, в знакомую чайную стихию…Но студенистый блинчатый бахромчатый ком так никогда и не всплыл со дна: он умер. От перенесённого стресса, от инфаркта или инсульта, утверждала Нимфа Николаевна. Никто бы её не переубедил, что у Капы не было сердца и мозга. Рассказывайте кому-нибудь другому.
Рыхлый, огурцом, нос у неё покраснел. Мутные, навыкате, глаза увлажнились. Она промокнула их мужским носовым платком.
Показания Анны Феоктистовны Л., почтальонки.
"Я разношу пенсию. С полгода назад, провожая меня до дверей, Нимфа Николаевна приоткрыла кладовку и показала сложенную раскладушку и чемодан на колёсиках.
"А вы знаете, – говорит, – ведь я уже живу не одна. Прописала девушку из родных мест, землячку. Обещает ходить за мной. Долго хлопотали о договоре ренты, доставали справки… Нотариус – на дыбы, кое-как задобрили.
До сих пор думаю, не опрометчиво ли я поступила? Я больной человек. Всякое может случиться, стакан воды некому будет подать, – и улыбнулась так жалко. – Боюсь чёрных риэлторов, медсестёр-убийц, нотариусов, как их… которые в доле. Такие ужасы-ужасы по телевизору показывают. А тут всё-таки свой человек, почти родня, скромная, не испорченная девушка. Сирота, у неё мама недавно умерла… Опять же, случись что со мной, жилплощадь отойдёт управе. Так не всё ли равно?"
Ну, раз такой коленкор, – продолжала почтальонка, – я отложила сумку, села расспрашивать, что за девушка. Нимфа Николаевна мнётся:
"Лиза эта, – говорит, – вначале была сама покладистость, приветливость… То есть я не хочу наговаривать… Она дисциплинированна, чистоплотна, беспрекословна, выполняет все пункты договора по уходу. Магазины, аптеки, стирка, уборка. Но…
Как только подписала договор, сразу изменилась. Всё, что бы она ни сделала, как ни посмотрела, что бы ни сказала – всё точно сквозь зубы, точно сквозь зубы, понимаете?!
Главное, за что?! Что я сделала ей плохого? По-моему, она ненавидит меня. Явится с занятий, в лицо не взглянет, молча нырнёт мимо. Ужин утаскивает в свою комнату. Заглянешь к ней: сидит в кресле, смотрит в одну точку и ду-умает, ду-умает… Или в тетрадку пи-ишет, пи-ишет… Мутант какой-то.
Или смотрю телевизор – а спине вдруг холодно становится, будто сквозняком потянуло. Оглядываюсь и вздрагиваю: сзади неслышно подошла Лиза. Смотрит в экран – а сама ду-умает, ду-умает своё… Даже не по себе делается".
Ну, ясное дело, я посоветовала Нимфе Николаевне присмотреться да и расторгнуть договор через суд. Если что, мы все свидетелями пойдём".