- Опять робу в угол поставил, ландскнехт проклятый, грязь в квартире разводишь, тридцать лет с тобой воюю, и все без толку.
- Ну, Маш! Ну, довольно, ей-богу! Я устал.
- Все вы одинаковые, черти - как что, так устал. А тут как юла: работа, дом, кухня. Это в вашем мужском государстве называется - эмансипация. Вам бы рожать научиться, полностью поменялись бы ролями. Куда это только правительство смотрит, барчуков из вас делает, в пятьдесят пять лет на пенсию!
Сначала он хотел ответить миролюбиво, но, удивляясь ее неожиданной горячности, заговорил сурово:
- Ну, Машенция, ты и даешь!!! Опупела, что ли?! Что люди-то за стенкой скажут?!
- Ладно уж, - смягчилась жена. - Кабачки будешь есть?! Со сметаной?
Механик спал, но отчетливо сознавал себя во сне. Слышал звук собственного голоса и раздраженный голос жены и видел отчетливо картинки сновидений, но все-таки это не было сном, работало воображение. Вдруг кто-то неожиданно тронул его плечо.
- Маша, фу, как ты меня напугала!
- Федор… Степанович…
- А?! Что?! - Перед глазами цветастая юбка поварихи Жанны. - Мне показалось, что это мордоворот-боцман… - солгал механик.
- Нет, боцман только подсказал, где вас найти, - ответила Жанна, - я и в каюте была, и в машине. Капитан с дедом давно поели, а вас нет. Я же вас звала…
Теперь Громотков вспомнил хитроватые черные глазки боцмана и продолжал ругливо, но без чувства внутренней правоты:
- Передай этому сорокоту, чтобы свои бебехи из машинного отделения убрал, а то их за борт побросаю.
Он посмотрел на Жанну открыто: свет, ветер, прозрачный воздух сделали из нее то, что делает хороший скульптор из белой глины; казалось, внезапный порыв остановил ее движение - и так прекрасна и скульптурна стала ее фигура. Механик увлеченно смотрел ей в лицо и вдруг почувствовал, как сильно потянуло за руку. Забывшись, он бегло оглянулся: леска, намотанная на кисть, туго зазвенела. Механик до конца не верил в неожиданную удачу, несколько секунд сомневался, на то были причины, вспомнил, как однажды вытянул пустое ведро вместо рыбы - его парни, Мишо и Андрей, привязали к леске ведро, пока он дремал в ожидании клева. Но теперь сомневаться не приходилось: это была рыба, он чувствовал, как трепетное волнение из глубины, словно по тонкому нерву, передавалось ему в руку.
Он стал быстро выбирать леску, острая боль от тяжести рыбы пронзила кисть, но Громотков не хотел думать о боли, внезапная молодцеватая радость проснулась в его сердце; широко расставив ноги, он суетливо тянул упиравшуюся рыбу, опущенные книзу локти горячо терлись о бок, тяжелые капли влаги ложились темными кругами на палубу, ярко вспыхнув на солнце во время короткого полета. В плененной рыбе проснулась упрямая сила жизни, леска упруго звенела в зеленоватой толще, стремительно скользила серебристая тень. Наконец рыба всплыла - метровая треска с могучей зубастой пастью и крупными темно-синими глазами.
- Вот тебе, Жанна, и уха! Последнее достижение науки - ловля рыбы во сне…
Молодая женщина восхищенно смотрела на трещину, прихлопывая от восторга ладонями, дотронулась до его плеча. Громоткову было приятно это доверчивое прикосновение.
- Какая громадина! - воскликнула Жанна, удивляясь размытым очертаниям рыбы. Громотков подвел треску близко к борту и тремя размашистыми движениями вытащил ее на палубу, и здесь - живая и злобная - она казалась еще внушительнее. Ударяя хвостом и оскалив пасть, она билась на палубе, разбрасывая острые соленые брызги. Жанна испуганно отскочила.
- Ого-го! - радостно и тонко взвизгнула она.
Громотков подтащил рыбу к себе и, поймав момент, расплющил голову каблуком; раздался хруст и писк размолотых костей; бесформенная голова, неподвижно, обескровленная, лежала на палубе; только в хвосте конвульсивно билась жизнь.
Жанна с ужасом глядела на старика, она никак не ожидала такого исхода, и то, что прежде думала о нем и знала, никак не вязалось с тем бессмысленным и жестоким, что увидела сейчас.
- Возьми, теперь настоящая уха будет! - сказал механик и протянул ей рыбу, не глядя в глаза. - Только соли не жалей. Как вода закипит, ты ее брось, да лучок, да лаврушечку не забудь…
Девушка все еще боялась протянуть руку, в неподвижных глазах Жанны стоял ужас от зрелища раздавленной трески.
А Громотков молча разглядывал леску, рыба в момент борьбы перепутала ее, и механик с сожалением вытащил нож и полоснул по ней коротким взмахом, спихивая запутанный клубок в воду.
- Дуй, Жанна! До горы!
Громотков по-птичьи разомкнул руки, снимая новую робу, надевая старую; голый, длиннорукий, стоя в синих трусах, смешно, торопливо прыгал на холодной палубе, от прохлады ежились пальцы; тяжелые бутсы надел быстро, без носков, и двинулся к корме парохода, осторожно проскальзывая по вощеному линолеуму, где в конце коридора была дверь в машинное отделение - тяжелая, на тонких скрипучих петлях.
"Сколько прошу своих охламонов смазать, так нет же, некогда, один Жанкой занят по горло, другой от чтения свихнулся, на уме - одно: коммуникабельность, микроклимат… Раньше по двадцать человек на кухне ютились - вот микроклимат был! А теперь живого человека по лампочке встречают, где уж тут коммуникабельность!"
Думая так, старый механик имел в виду "хитрое устройство": лампочка в машинном отделении загоралась при открывании двери, заранее предупреждая о приходе кого-то. Механик знал об этом, но не сердился, иронизируя в душе над "примитивностью" изобретения. Но все же насупился, придавая лицу строгое недовольное выражение. Несмотря на внешнюю суровость, Громотков любил парней искренно и нежно и ничуть не изменился, когда узнал от стармеха, что Андрей и Мишо обманули его. Он искал оправдания ребятам не в черствости их души, а в молодости.
Жалобный скрип двери был единственным звуком в мертвой тишине трюма. "Что они там, заснули?! Не шебаршат, черти!" - недовольно подумал механик. В машинном отделении не было обычного веселого гудения огня в топках, но стойкий запах мазута, горячего пара волнующе действовал на Громоткова.
Он увидел Андрея издали, за пузатой бочкой котла под тусклым направленным светом. Старков работал, стоя у верстака, нанося размашистые удары бронзовым ручником. Большая косматая тень прыгала рядом по боковой переборке.
Механик подошел близко, молодой помощник зажимал тиски, наваливаясь всем телом, затем ударил ручником по согнутой рукоятке. Глядя на коротко остриженный затылок Андрея, механик улыбнулся; он заметил, что у Старкова от лишнего усердия вспотела губа, которую тот то и дело облизывал.
- Посторонись-ка, Андрюша! Где твой кореш?!
- А, Степанович, - машинист повернулся, улыбнулся одними губами, оставаясь серьезным и сосредоточенным в деле. - Да Жанна умыкнула его. Пошли уху варить. - Хитро сощурил глаза. - Степанович, вы, говорят, Моби Дика поймали сегодня?!
- Что еще такое?!
- Да это мелвилловский белый кит, значит!
- Ты, Андрюша, как думаешь, у них серьезно?!
- У Мишки серьезно, а у Жанки - не знаю.
Громотков осторожно спросил:
- А ты, Андрюха, с Валентиной забросил?
- А, разонравилась!!!
- Вот те на!
- Женщина - как галушка: кто выловит, тот и съест…
- Ну ты, философ, - рассердился механик, - сам еще сосунок, а судишь как… Знаешь сколько прожить нужно, чтобы пришабриться друг к дружке? Вон ты клапана протираешь полдня, а тут жизнь…
Громотков постоял еще немного, приглядывая за его работой, как вдруг оттолкнул его грубо, с внешне неприметной силой одним махом отвернул ручку, затем вложил красномедные прокладки в губы тисков и завернул их с той же сноровистой силой, зажал форсунку. Вся операция заняла несколько секунд. Андрей ошарашенно глядел на старика: "Экстра-класс!!!"
- И вот еще что: ручку с молотком не заноси за голову - лишняя работа, понял?! Ты какой институт кончал?
- Московский областной, истфак, свободный диплом, - горделиво выпячивая грудь, отчеканил Андрей. Веселые рыжие веснушки прыгали на кончике носа.
- Лоботряс ты, а не истфак, - вдруг спокойно сказал механик.
- Федор Степанович! Отчего же так?! - смешался Андрей, не понимая внезапной перемены настроения старика.
- Кто же ручником по форсункам бьет, ты лучше по головушке своей бестолковой. - Потом вспомнил слово и с раздражением повторил: - Свободный?! От чего свободный-то: от школы, от воспитания детей, от благородного дела? Может, государство хотело из тебя второго Сухомлинского сделать, а ты по трюмам лазишь со своим высшим, как крот, женщин ни за что осуждаешь, дурацкие лампочки придумываешь!
- Да это не я, это Мишка…
Механик скривил презрительно рот и сочувственно покачал головой:
- А ты что же, и придумать уже не можешь? Поглупел? Ну вот что! Кончай мухам дули крутить! - И он быстро взял ломик, подковырнул крышку котла, обрушив ее с грохотом на железные плиты, и той же бледной тонкой рукой показал в направлении темного узкого лаза: - Полезай, трубки от нагара чистить будешь… Я тебе покажу свободный!
Потом повернулся спиной и, так же решительный и уверенный, принялся звонить на мостик, однако, не слушая трубку, все еще продолжал недовольно кричать:
- Да клапан нижнего продувания проверь, а то из тебя самого вареный Моби Дик получится!
- У нас, Степанович, рабочему человеку почет и уважение, а раз так, то я не опустился, а, наоборот, поднялся до него, - запоздало пробурчал Андрей. - Может, я в народники подался. А вашей старой лайбе все равно каюк, на Зеленый мыс уволокут, а там на иголки разрежут, на пенсион.
- Что?! - грозно повернулся Громотков. - Так ты еще здесь, мелюзга? - И с неожиданной силой тычком в шею прогнал парня.