- Хм-м, - говорит она, опомнившись и причмокивая. - Эта веселенькая банда была в холмах, на север отсюда, - последнее, что мы о них слышали. - Пожимает плечами. - Мы ничего не нашли; может, они двинули на восток вместе с остальными.
- Вы по-прежнему намерены остаться здесь?
- О да. - Она ставит тарелку, вытирает губы салфеткой, бросает ее на стол. - Мне ужасно нравится ваш дом; думаю, мы с мальчиками будем здесь счастливы.
- Вы долго намерены здесь оставаться? Она хмурится, глубоко вздыхает.
- Сколько, - спрашивает она, - здесь жила ваша семья?
Я задумываюсь.
- Несколько сотен лет. Она разводит руками:
- Ну так какая разница, останемся мы на несколько дней, недель или месяцев? - Обломанным ногтем она ковыряет в зубах, лукаво улыбается тебе. - Или даже лет?
- Зависит от того, как обращаться с домом, - говорю я. - Этот замок простоял больше четырехсот лет, но по большей части был уязвим для пушек. Теперь его можно за час разрушить из большого орудия и за секунду - удачно сбросив бомбу или пустив ракету; внутри же хватит спички в нужном месте. Мы, наш род, им владеем, но это, к сожалению, никак не повлияет на ваше, оккупантское, обладание им, особенно учитывая обстоятельства, господствующие за этими стенами.
Лейтенант глубокомысленно кивает.
- Вы правы, Авель, - говорит она, указательным пальцем трет под носом и смотрит на свои носки в серых пятнах. - Мы здесь оккупанты, а не ваши гости, а вы - наши пленники, не хозяева. И это место нам подходит; оно удобно, его можно защитить, но не более того. - Она вновь берет вилку, внимательно разглядывает. - Однако же эти люди - не вандалы. Я распорядилась, чтоб они не ломали все подряд, а если они ломают, то из неуклюжести, а не ослушания. О, тут еще где-то несколько дыр от пуль, но почти весь ущерб, скорее всего, причинен вашими мародерами. - Она вытирает что-то с зубцов вилки, потом облизывает пальцы. - И мы заставили их довольно дорого заплатить за это… презренное осквернение. - Она улыбается мне.
Я смотрю на тебя, милая моя, но глаза твои теперь отвращены, взгляд устремлен в пол.
- А мы? - спрашиваю я. - Как вы намерены обращаться с нами?
- С вами - и с вашей женой? - она смотрит пристально. Надеюсь, внешне я никак не реагирую. Ты же глядишь в сторону, в окно. - О, уважительно, - кивает лейтенант, лицо серьезно, - Да что там - с почтением.
- Но не настолько, чтобы почтить наше желание уехать.
- Именно! - говорит она. - Вы - мой местный старожил, Авель. Вы знаете, куда и как тут можно пройти. - Она поднимает руку, описывает ею круг - И у меня всегда был пунктик насчет замков; можете устроить мне экскурсию, если захотите. Ну то есть - будем честны, - если я захочу. А я захочу. Ничего, Авель, правда? Ну, разумеется. Уверена, это и вам будет в радость. Уверена, вы можете рассказать про замок кучу интересных историй; обворожительные предки, знаменитые гости, увлекательные случаи, экзотические фамильные реликвии из далеких земель… Ха! Может, тут и призрак есть! - Она наклоняется вперед, дирижируя вилкой. - Ну, Авель? Есть тут призрак?
Я откидываюсь на спинку стула.
- Пока нет. Она смеется.
- Ну вот. Ваши подлинные сокровища не интересовали мародеров; сам замок, его история, библиотека, гобелены, древние сундуки, старые наряды, статуи, огромные мрачные картины… все цело - по большей части. Может, пока мы здесь, вы просветите моих людей; привьете им вкус к культуре. Вот я сижу здесь, беседую с вами - и чувствую, как обостряется мой эстетический вкус - Она со звоном кидает вилку на поднос. - В этом все дело, видите ли; у людей вроде меня не много шансов поговорить с людьми вроде вас, оказаться в месте вроде этого.
Я неторопливо киваю.
- Да, и вы знаете, кто я, кто мы; в библиотеке стоят книги, где перечислены поколения нашей семьи, на каждой стене - портреты едва ли не всех наших предков. Но мы вас не знаем. Позволите осведомиться? - Я смотрю на тебя; твой взгляд вновь устремлен на лейтенанта. - Имени достаточно.
Она откидывается назад, скрипя стулом, разводит плечи, дугой выгибая спину, и почти подавляет зевок.
- Конечно, - говорит она, сцепив руки и потягиваясь. - Только когда сам попадаешь на передовую солдатом, понимаешь, насколько там - в пехоте, у рядовых - прививаются клички. Цивильные имена отбрасываются вместе с цивилизованными "я"; эти ребята после учебки - уже другие люди. Может, шаманство какое-то, вроде амулетов. - Она усмехается. - Ну, знаете; на пулях с именами гравируется солдатское прозвище - не настоящее имя, а то, которым вас зовут однополчане. - Она фыркает. - А знаете, я забыла настоящие имена абсолютно всех в отряде. С некоторыми я уже года два, а это ведь очень долго - в таких-то условиях? - Она кивает. - А имена… Ну, есть мистер Рез…
- Он жив? - уточняю я.
Она смотрит странно, потом продолжает:
- Он вроде как мой заместитель; в старом своем отряде был сержантом. Еще Тамбур, Умеретьбы, Жертва, Карма, Узковатый, Коленка, Разговорчики, Призрак - о!.. -Она внезапно улыбается. - Смотрите-ка, призрак у нас уже есть! - Она наклоняется вперед, стряхивая имена, палец за пальцем, - …Призрак, Амур, Буфер, Десант, Хрюк, Табачок, Мак, Одноколейка, Дубль, Психопат… и… и все, - произносит она, откидываясь назад, и закрывается, скрещивая руки и ноги. - Еще был Полукаста, но он теперь мертв.
- Тот вчерашний юноша?
- Да, - быстро отвечает она. На секунду замолкает. - Знаете, что странно? - Она смотрит на меня. Я наблюдаю. - Я вспомнила имя Полукасты, старое, гражданское имя, когда его поцеловала. - Еще секунда молчания. - Его звали… Ну, теперь уже не важно.
- А потом вы его убили.
Она долго смотрит на меня. Я многих заставлял отводить взгляд, но эти холодные серые кругляши почти берут верх. Наконец она спрашивает:
- Вы верите в Бога, Авель?
- Нет.
Она выдает, должно быть, самую малокалиберную свою улыбку.
- Тогда просто пожелайте себе, чтобы вам не пришлось подыхать от ранения в живот, а у тех, кто вокруг, - ничего удачнее лейкопластыря и болеутолителей, которыми вы обычно глушите легкое похмелье. И никто не готов прекратить вашу агонию.
- У вас нет врача?
- Был. Две недели назад попал под минометный обстрел. Звали Ветер, - снова зевает она. - Ветер, - повторяет она и закидывает руки за голову, точно сдаваясь (кричащий китель раскрывается, и под гимнастеркой на мгновение выпирают груди, подозреваю, довольно твердые, как и вся она). - И не потому, что ветеран. Но берешь что дают, понимаете?
- И наконец, как нам называть вас? - Я надеюсь вытряхнуть ее из этой чудовищной сентиментальности.
- Вы правда хотите знать?
Я киваю.
- Кома, - произносит она как бы застенчиво. Вновь пожимает плечами, - Со временем становишься своей функцией, Авель. Я у них командир, и зовут меня Кома. Я стала Комой. Я на это откликаюсь.
- Кома - как у кометы? Она улыбается:
- Вряд ли.
- А раньше?
- Раньше?
- Как вас звали раньше? Она качает головой, фыркает:
- Тише.
- Тише?
- Да. Я все время говорила: "Ну же, тише" - очень часто. Сократили. - Разглядывает ногти. - Буду благодарна, если вы не станете меня так звать.
- И в самом деле, соответствия напрашиваются… одноименные.
Секунду она внимательно щурится на меня, потом отвечает:
- Точно так. - Зевает и встает. - А теперь я иду спать, - объявляет она, потягиваясь. Наклоняется за сапогами. - Я думала, может, нам - нам троим - прогуляться попозже на холмы, - говорит она. - Может, поохотимся - ближе к вечеру. - На ходу легонько похлопывает меня по плечу. - А пока чувствуйте себя как дома.
Глава 4
К моему огорчению, лейтенант меня впечатлила - пусть и слегка. Есть в ней своего рода неграненая грация, а некрасивость ее, думаю я (как и она, и вполне осознанно), ни при чем. Не люблю людей, выставляющих мне напоказ то, что сами они считают в себе невыразительным.
Ты встаешь, обходишь стол, по дороге расправляя флаг, останавливаешься у меня за спиной. Твои руки ложатся мне на плечи, нежно нажимают, растирают, массируют. Некоторое время ты трудишься над усталыми мускулами; тело мое чуть сотрясается, голова медленно покачивается взад-вперед. Кажется, наконец придет сон; глаза мои полузакрыты, дремотный взгляд прикован к нашему флагу на столе. На флаге засохшая грязь - равнинный сувенир с сапог лейтенанта. Без сомнения, эта грязь уже заляпала все наши комнаты, коридоры и ковры. Из-под расплывчатых ресниц взор останавливается на этой спекшейся слякоти, покрывшей наш герб, и я вспоминаю наше второе свидание.
Однажды я бросил тебя на этот же флаг - на другом столе и не в этой комнате. Выше - на древнем чердаке, пыльном и теплом, впитавшем солнечный свет. Под черепицей, что служила опорой нашему блаженству накануне ночью; мы прокрались туда, пока остальные гости приходили в себя после ночных восторгов, обедали на лужайках и вымачивали в ваннах свои похмелья. Я хотел тебя немедленно - желание вспыхнуло и угасло, на остаток той ночи придавленное сперва твоим чересчур пристойным опасением, что наше отсутствие заметят, затем расселением гостей по комнатам - стало ясно, что придется спать в одной комнате с другими родственниками, - но ты сначала возражала, словно запоздало вспомнив о стыдливости.