Кроме того, я знаю, что у тех, кто ниже нас, своя гордость; они - это мы сами в иных обстоятельствах, а люди нашего круга довольно небрежно приемлют чужое самоуважение. Мы сами себе правосудие: ощущаем нужду и угадываем возможности; постигаем, судим, распределяем и, где удается, внедряем то, что кажется нам правильным с позиций нашей личной философии. От какого-нибудь официанта наверняка последует фонтан критики - за вращающимися кухонными дверями, - и он отплатит любезностью, неметафорично плюнув в суп; бесспорно, немало третируемых слуг нянчат свое горе, пока не удастся отплатить за оскорбление, удачно пустив слух или - исходя из собственноручно собранных сведений о том, что для мучителя ценнее всего, - устроив порчу, повреждение, поломку или потерю этого сокровища. Подобные неравные отношения повисают в великолепно рассчитанном равновесии; тем, кто выше, игнорировать его гораздо проще, чем тем, кто внизу, и однако же мы рискуем, не принимая его в расчет.
Возможно, эта ошибка отражается и разрастается в кривом зеркале сегодняшних наших бед. Сейчас я сожалею, что не слишком интересовался политикой, хотя бы ради осведомленного презрения к ней, и потому авторитетно судить о ней способен меньше, чем о других вопросах, но мне видится, что нынешний конфликт, по крайней мере отчасти, порожден сходно недостаточным умением вникать.
Существуют натянутые отношения между государствами, народами, расами, кастами и классами; каждый отдельно взятый игрок - человек или группа - их просто отрицает, принимает как должное или же пытается обратить себе в выгоду, рискуя самим своим существованием или подвергая опасности все, что ему дорого. Сознательно идут на это лишь авантюристы; поступать так, не осознавая, - означает на весь мир объявить себя полным кретином.
Сколько бессмысленных трагедий, смертельных битв и кровавых войн начались ради крошечной выгоды, одного малюсенького участка территории, малозначительной уступки или второстепенной концессии, из взаимного сопротивления, распухающей гордости и поступков, продиктованных фарисейским представлением о справедливости, вырастая во всеобъемлющий ужас, полностью уничтожающий все здание, которое противники намеревались лишь достроить?
Старик Артур задыхается на стуле в клубах пыли, которую сам поднял. Я вижу, как сильно он сдал за последние месяцы. Разумеется, он и вправду стар - намного почтеннее всех наших слуг; надо думать, чем ближе к могиле, тем круче ступени. Он один решил остаться в замке, не поехал с нами, не доверился дорогам и предположительно анонимной беготне перемещенных лиц. Мы понимали и не слишком на него давили; дорога обещала лишь продлить мучения, а в замке, занятом другими, у человека его возраста сохранялась возможность использовать преимущества тех остатков уважения, кои воинственная юность еще, быть может, питает к невинной старости, или, в худшем случае, - надежда на скорый конец.
Он чихает.
- Прошу прощения, сэр.
- Наши гости любезны, Артур?
- Со мною, сэр? - Старик, судя по всему, потрясен.
Я имел в виду их всех.
- С тобой и другими слугами; солдаты прилично себя ведут?
- А. - Он смотрит на свой носовой платок, сморкается и заталкивает его в карман. -Да, сэр, вполне. Хотя от них ужасный беспорядок.
- Надо полагать, они слишком долго жили на улице или в развалинах.
- Если учесть, что они и им подобные все первыми и развалили, сэр, - он склоняется и понижает голос, - может, им там самое место! - Он выпрямляется, кивает, но, похоже, встревожен, точно не хотел бы полностью отвечать за высказанное только что его устами.
- Неплохая мысль, Артур. - Забавно. Я сбрасываю ноги на пол и сажусь. Беру с подноса стакан еле теплого молока, отпиваю. На подносе лежат тосты, яйцо, яблоко, какие-то консервы и кофейник с кофе - на вкус изнуренным бесконечным хранением, но тем не менее желанным.
- Знаете, сэр, - качает головой Артур, - один каждую ночь спит у лейтенанта под дверью, как собака! Тот, рыжий; я слышал, его кто-то называл Карма или еще каким странным именем. Я прошлой ночью видел, как он лежит в дверях, только одеялом укрылся. Он, видно, всегда так делает, где бы она ни спала; у ее ног, если они становятся лагерем, сэр; у ее ног, как собака!
- Похвально, - отвечаю я, допивая молоко. - И после этого нам говорят, что сейчас недостаток кадров, а?
- Принести вам свежую одежду, сэр? - Артур мягко натягивает профессиональную личину. - В прачечной еще осталась.
- Нужно сначала вымыться, - отвечаю я, выбирая тост; хлеб поджарен неровно, но, полагаю, к подобным лишениям придется привыкать. - Горячая вода есть?
- Я принесу, сэр. Примете ванну у себя в комнате?
Я растираю лицо, грязное после вчерашнего дня и ночи.
- А мне разрешат? - спрашиваю я. - Наша доблестная лейтенант считает, что наказание свершилось?
- Полагаю, да, сэр; она перед уходом сказала, чтобы я отнес вам завтрак и вас выпустил. - Его глаза расширяются: до него доходит, что я сказал. - Наказание, сэр? Наказание? Да какое она имеет право? - Он в негодовании. Я с детства, когда Артура мучил, не слышал, чтобы он так повышал голос - Какое… но… по какому праву? Что вы такое сделали в… в… в собственном доме, что она?..
- Я уронил мешок добычи, которую нельзя было ни съесть, ни вставить под стекло, - успокаиваю я. - Что значит - "перед уходом"? Куда она ушла?
Артур еще несколько секунд возмущенно бормочет, потом вновь сосредоточивается.
- Я… ох, я не знаю, сэр; они ушли - думаю, еще полдюжины остались здесь, - остальные, лейтенант с остальными, которых она взяла, уйти прямо на заре. Здесь только горстка осталась. Мне кажется, я слышал, один говорил, что те ушли за техникой, но, может, я и ошибаюсь, сэр, мой слух… - Его голова покачивается, иссохшие пальцы дрожат возле уха.
- А наша госпожа? Отбыла? - улыбаюсь я.
- Отбыла, с ними, сэр, - горестно отвечает старик. - Госпожа лейтенант… она ее взяла с собой, вроде как проводником.
Ножом для фруктов я режу яблоко, некоторое время молчу.
- В самом деле? - спрашиваю я наконец, прижимая к губам салфетку - чистую, но, увы, не отглаженную. - А они сказали, когда рассчитывают вернуться?
- Я спрашивал, сэр, - Артур качает головой. - Госпожа лейтенант сказала только: "В свое время". Боюсь, это все, что мне удалось из нее вытянуть.
- И правда, - бормочу я. - Полагаю, не больше, чем возможно в нее впихнуть.
- Прошу прощения, сэр?
- Ничего, Артур. - Я позволяю ему налить мне кофе. - Приготовь ванну, ладно? И если сможешь найти какую-нибудь одежду…
- Разумеется, сэр. - И он оставляет меня с моими мыслями.
Ушла, забрала тебя. Проводником; вроде как проводником, и правда. Тебя, способную заблудиться в смежных комнатах, тебя, для которой живая изгородь оборачивается лабиринтом. Если у лейтенанта нет карт - или у кого-нибудь из ее людей приличного чувства направления, - я рискую никогда больше не увидеть ни тебя, ни кого-либо из них. Думаю, лейтенант шутит. Ты - талисман или трофей, компенсация за те никудышные призы, что я предал вчера водам. Но нет, надеюсь - действительно проводник.
Но она забрала тебя. Я ощущаю нечто похожее на ревность. Как ново, если учесть то, что было, можно сказать - что было посеяно между нами. Я даже собираюсь посмаковать этот незнакомый букет, по крайней мере покатать на языке, прежде чем выплюнуть, но подобная эмоция всегда мне казалась низостью, признанием моральной слабости.
Она - так близко к тебе - сводит на нет меня, я это чувствую. Меня пугает возникший соблазн вульгарного судейства, поспешного морализаторства как раз того рода, что я более всего презираю в других.
Я встаю и пробираюсь в наши апартаменты; твои подушки странно взбиты; убрав их, нахожу в изголовье пару пулевых отверстий. Меняю подушки и отправляюсь к себе в комнату. Здесь пахнет горелым; кажется, старым конским волосом. Никакого очевидного источника аромата я не нахожу, но матрас, куда я сажусь снять башмаки, как-то непривычен на ощупь. Смотрю вверх; как раз надо мною кисточки бахромы на балдахине темны и испачканы сажей. Ну, похоже, больше ничего не повреждено.
Артур отправил другого слугу принести мне лохани и кувшины горячей воды, над которой поднимается пар, - водой мы обязаны неразборчивому в топливе кухонному очагу. Камин в спальне накормлен дровами и зажжен. Я моюсь один, привожу себя в порядок, а затем одеваюсь перед ревущим огнем.
Из окон смотрю на остальных наших гостей - бежавших, выброшенных с лоскутных земель вокруг и собравшихся у нас на лужайках со своими палатками и скотом. Их выбор места для лагеря сам по себе - безмолвная мольба о святилище. В городке неподалеку был собор, но, насколько я понимаю, несколько месяцев назад он пал под орудийным огнем. Он стал бы более подходящей точкой средоточия внимания, но, возможно, для собравшихся здесь его роль играет замок; годы недвижного бытия почему-то пророчат удачу, они - талисман, что гарантирует жизнь и милость тем, кто подле него. По-моему, это и называется благим намерением.
Я провожу инспекцию замка. Из людей лейтенанта остались те, кто больше всех нуждается в отдыхе, - серьезно раненные и двое, видимо, контуженных. Мне кажется, следует поговорить с кем-то, и пытаюсь завязать разговор с двумя больными в импровизированном лазарете, что когда-то служил нам бальным залом.