Общую антипатию к ней вызывало не то, что она – из "трезвых, а, значит, чужая. В причинах этой вражды я долго не мог разобраться. А то, что вражда – глухая, непримиримая – существовала, сомнений не оставалось.
Студенты постоянно отпускали в адрес Маргарет обидные шуточки. В каждом их слове, обращенном к ней, сквозила злая ирония. Ее называли то "наша святая мамочка", то "лучший друг всех американских детей". Этой травлей с особенным усердием занимался Рауль: иногда останавливался напротив Маргарет и, глядя на нее своими яйцеобразными навыкат глазами, громко допытывался, неужели за всю свою жизнь она ни разу не попробовала спиртное или не покурила траву? "О-о, дай мне поцеловать твою руку, святая женщина..." – театрально восклицал он и, подняв руки к небу, вдруг начинал исполнять "танец" своего огромного живота. Вся аудитория взрывалась хохотом, выражая тем самым солидарность с Раулем.
Маргарет, надо отдать ей должное, была дама с бойцовским характером. В душе наверняка испытывала досаду и злость, но виду не подавала. Хоть и была невысокого роста, смотрела на всех свысока. Отвечала на обидные высказывания не менее язвительно. Но с актерским мастерством, острословием и хамством Рауля соперничать не могла.
Со временем я догадался о причине вражды. Работа! Маргарет работала в агентстве по защите детей. (Это агентство и направило Маргарет в наш институт на повышение квалификации.) Она защищала детей от родителей, подобных тем, кто сейчас с нею вместе сидел за одной партой!
Вскоре я столкнулся поближе с такими агентствами, выступал на судах как нарколог, где моих пациентов лишали родительских прав. Только тогда я понял, что для большинства студентов Маргарет являлась не симпатичной девушкой с Карибских островов, как воспринимал ее я, а представителем власти. Представителем того самого мира, который их преследовал долгие годы, заставлял лечиться, таскал по судам, отнимал у них детей.
Но причина вражды Маргарет и группы, подозреваю, лежала глубже. Что-то личное, какая-то душевная травма мучила, терзала ее. Быть может, ее бывший муж – отец ее ребенка, тоже был наркоманом и причинил немало горя ей и ребенку?
Так уж повелось, что в наркологических лечебницах, в агентствах по защите детей и прочих, им подобных, работают не случайные люди, а те, кто каким-то образом столкнулся и испытал на себе последствия этой беды.
– Знаешь, Марк, я их терпеть не могу, – однажды призналась Маргарет, когда после занятий мы оказались вместе в одном вагоне метро.
– Кого не можешь терпеть? – не понял я.
– Всех их – наркоманов и алкоголиков. Как вспомню... – ее большие, с широким разрезом глаза заблестели. Она печально хмыкнула. Однако удержалась от дальнейших откровений. – Ты слишком добрый, Марк. Извини, что говорю тебе это. Но ты совершенно не понимаешь, с кем имеешь дело. Ты им веришь. Я не сомневаюсь, что на работе ты их будешь жалеть. Я тоже когда-то жалела. Все прощала, была ему нянькой... А этого делать нельзя.
Вот он, один из самых главных вопросов! "Ты их жалеешь. Ты им прощаешь. А этого делать нельзя". Вот в чем был камень преткновения, вот из-за чего она враждовала со всеми однокурсниками. Для себя Маргарет однажды и навсегда решила: им нельзя верить. Их нельзя жалеть. Нельзя им прощать.
С таких твердых, предельно четких позиций Маргарет защищала детей от их родителей-наркоманов. И, наверняка, приносила больше вреда, чем пользы, и родителям, и их несчастным детям.
У меня же, признаюсь, на этот вопрос ответа нет до сих пор. Посадите за стол десять специалистов и задайте им вопрос: "Как долго можно прощать наркоману? Где предел доверия к нему?" И вы услышите десять совершенно разных ответов. И все они, – от самого мягкого и гуманного до самого сурового, будут звучать одинаково убедительно.
""Господи! Сколько раз прощать брату моему, погрешающему против меня? До семи ли раз?" – спросил Христа апостол. Иисус говорит ему: "Не говорю тебе: "до семи", но до седмижды семидесяти раз"". К сожалению, апостол не спросил Иисуса, сколько можно прощать наркоману. До каких пор ему верить? И наркология поныне блуждает в потемках, шарахаясь из одной крайности – предельной жесткости, в другую – мягкосердечия и бесхребетности. Сколько раз нужно прощать наркоману, Господи? Один раз или семь? Или семижды по семь и еще столько же?..
Ни уговоры, ни угрозы не помогают. Почему?
Объяснений несколько. Можно посмотреть с точки зрения обычной человеческой психологии: пока мне прощают, пока не иссякло чье-то терпение, пока у меня нет крайней нужды что-либо менять, можно жить по старинке. А когда прижмет, тогда и будем думать. Так устроен любой человек. Тем более, наркоман, который, при всем разнообразии своей бурной жизни, сопряженной с постоянными передвижениями по городу, сменой приятелей, арестами и частыми попаданиями в самые невероятные истории, по своей природе весьма консервативен.
Еще одна причина: помимо физиологической тяги, удерживает страх. Страх любых изменений. Страх неудачи. Страх выползти из своего мрачного мирка. В этом опасном мирке хоть и больно, зато все знакомо. К боли тоже можно привыкнуть.
Есть еще одна сторона дела: попав в американскую Систему лечения от наркозависимости, наркоман сразу же смекает, что Система эта не так плоха, в ней можно замечательно лавировать.
Столько нарколечебниц открыто! Сотни, тысячи клиник по всей стране! Клиники самого разного типа: амбулаторные и стационарные, отделения детоксификации и лечебницы с религиозным уклоном, клиники с интенсивным или умеренным курсом лечения. Клиники, откуда исключают за одно употребление, за один укол или "внюхивание", и клиники, где пациентам дают шприцы и брошюры с инструкциями, как колоться, чтобы уменьшить риск возникновения абсцессов и заражения СПИДом. Welcome! Добро пожаловать!
Да, наркозависимость – болезнь, и ее нужно лечить. Болезнь эта обходится обществу в миллиарды долларов. Очень дорого. Не считая покалеченных судеб.
В гуманистический мотив лечения неизменно вплетается мотив финансовый: все эти лечебницы существуют благодаря болезни наркоманов. С потерей пациента они теряют деньги.
Система нарколечения в США – это целая индустрия, в которой задействованы сотни тысяч людей и оборачиваются миллиарды долларов. Наркоманы же, обладающие поразительной способностью приспосабливаться к новым условиям, сохраняя старые пороки, так же быстро приноравливаются и к этой Системе. Узнают, в каких клиниках помягче подходы и не такие жесткие правила, где администрация руководствуется больше финансовыми, а не лечебными мотивами. Где всегда и с большой легкостью дадут "еще один шанс". И еще один шанс. И еще. Если же в этом месте с ним уже не хотят нянчиться, запас доверия и терпения исчерпан, то на соседней улице, через дорогу – точно такая же клиника, и там его возьмут с большой охотой. Welcome. Добро пожаловать. Ведь он принесет туда не только свою болезнь, но и карточку медстраховки, котораяоплачивает лечение. И с ним будут дальше нянчиться.
А потом можно вернуться в туклинику, откуда ушел месяц назад. Попроситься обратно. Дескать, в прошлый раз у меня не получилось, "я тогда не был(а) готов(а). Но в этот раз – шутки в сторону, решил(а) завязать раз и навсегда". Как же такому отказать? Не дать шанс? А вдруг в этот раз и в самом деле – шутки в сторону?Может, сейчас – тот уникальный момент, когда наркоман настроился самым решительным образом?
Отец Виктор. Богу Богово
В своем рассказе я уже не раз упоминал Виктора – пуэрториканца пятидесяти пяти лет. Студенты называли его "отцом". Виктор и в самом деле имел троих детей: двое из них были взрослыми и жили отдельно, а третий – подросток – с родителями. Но отцом Виктора называли из-за его священнического сана.
Несколько лет в рамках миссионерской деятельности Виктор окормлял католические приходы в Швейцарии и Португалии. Стало быть, знал не только о жизни своих пуэрториканских собратьев в Нью-Йорке, но имел представления и о том, как живут европейцы, и чем они отличаются от жителей США.
Вернувшись из Европы, Виктор должен был стать настоятелем одного прихода в Гарлеме, но интриги в епархии помешали этому. Виктор обращался к епископу, прихожане составили петицию и собрали подписи, но должность пастыря все-таки досталась не ему. Погоревав, он решил, что на то Воля Божья. Нужно было где-то работать, и Виктор подался в наркологию, спасать, как он выражался, одержимых бесовской болезнью. Один из его духовных чад был директором небольшого реабилитационного центра и взял Виктора к себе на работу. Но с условием, что он получит специальное наркологическое образование.
Вот так Виктор-священник стал наркологом,пас души словесных овец. Нарко-овец.
С первых же дней Виктор проявил ко мне симпатию. А когда узнал, что я по вероисповеданию христианин, православный, то искренне обрадовался, проникшись ко мне даже любовью.
Невысокого роста, средней комплекции. Походка его была забавна – словно у медвежонка. Его черные, с проседью волосы были зачесаны назад, открывая невысокий, изрезанный морщинами, лоб. Черные аккуратные усики, подобно щеточке, были коротко подстрижены. Когда улыбался, то его лицо как-то вмиг светлело и добродушно расплывалось. Но он мог быть и строгим, особенно когда вещал и проповедовал.
Я никогда не видел его в церкви во время проповеди, но несколько раз на занятиях, когда речь заходила овере, Виктор произносил такие пламенные речи, с такой страстью твердил, что наркомания – болезнь духовная, что даже преподаватели-атеисты не смели ему возражать.
А студенты слушали Виктора, раскрыв рты, боясь пропустить хоть слово.