- Как! - начал он, делая скромную мину. - Неужели не хочешь услышать, что было потом?! Я отправился в отель к главному тореадору и увидел его лежащим на кровати одетым, курящим толстую сигару. Прямо Венера в мужском обличье, которая никогда не раздевается. Так забавно!
- Кто взял тебя туда? - спросила она.
- Тот поляк, помнишь? - и один испанец, который говорил по-английски. Он был великолепен, этот тореадор, лежавший на кровати во всем своем облачении, кроме туфель, и целая толпа суетилась вокруг - бу-бу-бу-бу-бу! - ты никогда не слышала такого шума!
- Ты не мокрый? - спросила Кэт.
- Нет, ни чуточки. Совершенно сухой. Видишь ли, я надел плащ. Только голова, разумеется, мокрая. Мои бедные волосы прилипли к лицу, словно краска стекала с головы. - Он со смущенной улыбкой провел рукой по своим тонким волосам. - Оуэн пришел? - спросил он.
- Да, он переодевается.
- Я тоже поднимусь наверх. Полагаю, скоро время обеда. Ах да, уже поздновато для обеда! - Обнаружив это, он просиял, словно получил подарок.
- Кстати, как та добралась? С нашей стороны было довольно подло отпускать тебя одну, - сказал он, нерешительно задержавшись в дверях.
- Вовсе нет, - отмахнулась она. - Вам хотелось остаться. А я сама сумею о себе позаботиться, не маленькая.
- Та-ак! - протянул он в своей американской манере. - Пожалуй, можешь! - Потом с хохотком сказал Тебе бы стоило видеть, как народ в спальне, воздевая руки, расхваливал тореадора на все лады, а тот возлежал на кровати, как Венера с толстой сигарой, слушая своих обожателей.
- Рада, что я этого не видела, - отрезала Кэт.
Она села; руки ее дрожали от ярости и муки. Грех так злиться! Какой тут грех, если ты возмущена до глубины души! Как можно быть таким, как эти американцы, - налетать на мертвечину сенсаций и пожирать ее с жадностью стервятников! В этот момент оба, и Оуэн, и Виллиерс, казались ей, как стервятники, омерзительными.
Более того, она чувствовала, что они оба ненавидят ее прежде всего потому, что она женщина. Все шло хорошо, пока она не противоречила им, была с ними заодно. Но стоило ей разойтись с ними хоть в малейшем, они автоматически начинали ненавидеть ее уже за то, что она женщина. Ненавидели саму ее принадлежность к женскому полу.
И здесь, в Мехико, с его исконным убожеством и злом, давящим, как объятия рептилии, ей было трудно это выносить.
Она по-настоящему любила Оуэна. Но как она могла уважать его? Столь пустого, ждущего, чтобы внешние события заполнили его пустоту. Охваченного американского рода безысходностью от ощущения, что жизнь проходит зря, что еще не жил по-настоящему. Упустил что-то. И это ужасное предчувствие заставляет его бросаться к любому уличному сборищу, оно притягивает его, как магнит стальную стружку. И тут вся его поэзия и философия улетучиваются, как дым докуренной сигареты, он стоит, вытянув шею в очередной отчаянной попытке увидеть - просто увидеть. Что бы это ни было, он обязан это увидеть. Не то что-то упустит. А потом, увидев старуху в лохмотьях, попавшую под машину и истекающую кровью на мостовой, возвращается к Кэт, бледный от испуга, больной, смятенный, ошеломленный и все-таки, да, довольный, что видел это! Видел Жизнь!
- Я, - сказала Кэт, - не устаю благодарить Бога, что я не Аргус. Мне часто даже двух глаз слишком много для всех этих ужасов. У меня не текут слюнки при виде жертв дорожных происшествий.
За обедом старались говорить о вещах более приятных, чем бои быков. Виллиерс приоделся к обеду и щеголял безупречными манерами, но она знала, что он посмеивается про себя над тем, что она никак не может переварить проглоченные днем отбросы. У него самого были черные крути под глазами, но это оттого, что он вкусил "жизнь".
Развязка наступила во время десерта. Вошли поляк и тот испанец, что говорил на американском английском. Вид у поляка был нездоровый и неопрятный. Она слышала, как он сказал Оуэну, который, конечно, приветливо поднялся ему навстречу:
- Мы предполагали, что вы здесь будете обедать. Ну, как вы?
У Кэт мурашки пошли по коже. Но в следующий момент она услышала, как тусклый голос, кое-как говорящий на стольких языках, фамильярно обращается к ней:
- Ах, миссис Лесли, вы пропустили самое интересное. Самое захватывающее! О, скажу я вам…
Сердце у Кэт зашлось от ярости, глаза вспыхнули. Она резко вскочила и обрушилась на него.
- Благодарю покорно! Не желаю вас слушать. Не желаю, чтобы вы обращались ко мне. Не желаю вас знать.
Она посмотрела на него, повернулась спиной, села и взяла питайю из вазы с фруктами.
Малый позеленел и на мгновение онемел.
- Хорошо, молчу! - оторопело проговорил поляк, оглядываясь на испанца.
- Что ж… до встречи! - поспешно сказал Оуэн и вернулся к Кэт.
Странная парочка села за другой столик. В ожидании кофе Кэт молча ела свой кактус. Сейчас ее злость прошла, и она была совершенно спокойна. Даже Виллиерс спрятал восторг по поводу новой сенсации - вспышки Кэт - и вел себя сдержанно.
Когда принесли кофе, она посмотрела на двоих приятелей за другим столиком, потом на двоих мужчин за своим и сказала:
- Надоели мне всякие canaille.
- Я тебя понимаю, прекрасно понимаю, - сказал Оуэн.
После обеда она ушла к себе. Ночью она не могла уснуть, лежала, прислушиваясь к шуму Мехико, потом к тишине и странному, ужасному страху, который так часто выползает во тьме мексиканской ночи. В глубине ее души жила неприязнь к Мехико. Она даже боялась его. Днем в нем было что-то колдовское - по ночам выползали затаенные ужас и зло.
Утром Оуэн объявил, что тоже не спал всю ночь.
- А я никогда не спал так хорошо с тех пор, как приехал в Мексику, - сказал Виллиерс с торжествующим видом птицы, только что наклевавшейся "вкусненького" на навозной куче.
- Ты только посмотри на этого хилого юного эстета, - загробным голосом сказал Оуэн.
- Мне его болезненный вид и его эстетство внушают опасение, - зловеще сказала Кэт.
- И молодость. Она, конечно, тоже! - вяло рассмеялся Оуэн.
Но Виллиерс только холодно фыркнул, довольный их реакцией.
Мексиканка горничная сообщила, что кто-то просит миссис Лесли к телефону. Кэт знала лишь одного человека в столице - иначе Distrito Federal- миссис Норрис, супругу британского посла, овдовевшую тридцать лет назад. У нее был большой громоздкий старый дом в деревушке Тлаколула.
- Да! Да! Это миссис Норрис. Как вы поживаете? Прекрасно, прекрасно. Миссис Лесли, не приедете ли ко мне на чашку чаю сегодня, посмотрите мой сад? Мне будет приятно вас видеть. Придут два моих друга, мексиканцы: дон Рамон Карраско и генерал Вьедма. Очаровательные люди, а дон Рамон к тому же великий эрудит. Уверяю вас, оба - совершенное исключение среди мексиканцев. О, совершенное! И еще, моя дорогая миссис Лесли, не привезете ли с собой и вашего кузена? Буду рада его видеть.
Кэт вспомнила маленького генерала; он был намного ниже нее. Ей вспомнились его невысокая фигура, прямая и настороженная, в которой было что-то птичье, его лицо с раскосыми глазами под дугами бровей и с эспаньолкой: странно напоминавшее лицо китайца, хотя на самом деле ничего китайского в нем не было. Необычный, независимый и в то же время воинственный маленький человечек, настоящий маленький индеец, говорящий с оксфордским произношением, быстро, низким, музыкальным голосом с необычайно мягкими интонациями. И эти нечеловечески черные глаза!
До этой самой минуты она не могла толком вспомнить его, составить себе хоть сколь-нибудь отчетливое мнение о нем. Теперь оно у нее сложилось. Это был самый натуральный простой индеец. А генералов в Мексике, как она знала, больше, чем солдат. В пульмановском вагоне, в котором она ехала из Эль-Пасо, было три генерала, двое более или менее образованных - в купе, а третий, настоящий индеец-крестьянин, ехал со своей завитой подругой метиской, которая выглядела так, словно упала в мешок с мукой: на лице толстый слой пудры, она осела даже на ее кудряшки и коричневое шелковое платье. Ни сей "генерал", ни эта женщина в жизни не видели пульмановского вагона. Но генерал был умней своей спутницы. Он был высок, жилист, с лицом в оспинах и с острыми черными глазками. Он ходил за Оуэном в вагон для курящих и пристальными глазками следил за тем, что и как тот делает. И скоро набрался манер. И раковину в умывальнике вытирал так же насухо, как все. В нем было нечто настоящее. Но бедная женщина, когда ей потребовалось в дамский туалет, заблудилась в проходе и громко вопила: "Я не знаю, куда идти! No sé adonde! No sé adonde!", пока генерал не послал мальчишку коридорного показать ей нужную дверь.
Но Кэт было противно видеть, как этот генерал со своей женщиной едят цыпленка, спаржу и желе в вагоне-ресторане, уплатив пятнадцать песо за довольно плохонький обед, когда за полтора песо с каждого они могли купить на остановке куда лучшей еды, настоящей мексиканской. И все те бедные, босые люди на платформе возмущались, когда генерал, который был одним из них, с видом аристократа заглатывал спаржу за окном вагона-ресторана.
Но так они спасают народ - в Мексике и повсюду. Какой-нибудь головорез выбивается из грязи и убожества в князи и так спасает себя. Кто платит за спаржу и желе, за пудру, никто не спрашивает, потому что все и так знают.
Но довольно о мексиканских генералах - как правило, сословии, которого следует всячески сторониться.