Короче, обе отшельницы сели рядом со мной, и мы вроде как разговорились. Ближняя поставила на колени соломенную корзинку, с какими обычно в сочельник затворницы да тётки из Воинства Спасенья собирают бабки. Ну стоя возле перекрёстков, особенно на Пятой улице, перед большими промтоварными лавками, и т. д. Словом, сидевшая рядом уронила корзинку на пол, а я нагнулся да поднял. Не благотворительные ли деньги, спрашиваю, собирает, и всё такое. А она говорит нет. Просто, говорит, в чемодан не влезла, посему вынуждена таскать отдельно. А сама довольно приятно улыбается. Носяра эдакий огромный, очки в железной как бы оправе, не слишком-то привлекательные, зато лицо охренительно доброе.
- Думал, вы деньги собираете, - говорю. - Я сдюжил бы чуток пожертвовать. А вы, начав сами собирать, за меня внесёте.
- О, вы весьма добросердечны, - говорит. Вторая, её подруга, тоже на меня глаза поднимает. Она пила кофе, читая чёрненькую книжечку. Вроде Писания, но чересчур тонюсенькую. А вообще-то наподобие Писания. На завтрак обе взяли только по ломтику поджаренного хлеба да кофе. Вот чёрт! Не выношу сидеть уплетать яичницу с окороком иль ещё чем, пока другие - лишь кофе с поджаренным хлебом.
Отшельницы позволили пожертвовать десятку. Всё спрашивали, уверен ли я, дескать не в напряг, всё такое. У меня, говорю, бабок пруд пруди, но они вроде бы не поверили. В конце концов-то всё-таки взяли. Причём долго благодарили, прям в краску вогнали. Я перевёл разговор на общие вопросы, спросил, куда, мол, путь держите. Оказалось, школьные учителки, только-только приехали из Чикаго, теперь собираются преподавать в какой-то женской обители на 168-й улице, не то на 186-й - в общем, у чёрта на куличках. Соседка - ну, в железных очках - сказала, дескать преподаёт английскую словесность, а подруга - наследие да американское государственное устройство. Тут мне, ублюдку проклятому, стало любопытно: о чём соседка, преподающая словесность, думает, читая кой-какие книги к занятьям, - ведь затворница ж, и вообще. Даже не обязательно книженции, где полно половухи, а просто про любовь, всё такое. Взять к примеру Юстасию Вай из "Возвращенья на родину" Томаса Харди. Юстасия хоть не слишком похотлива, и вообще, но сам собой возникает вопрос: о чём ненароком думает пустынница, читая про старушку Вай? Естественно, ни фига такого я спрашивать не стал. Сказал только, дескать мой любимый предмет - английская словесность.
- Правда? Приятно слышать! - сказала очкастая. - А какие книги вы читали в прошедшем полугодии? Мне весьма занятно. - Честно вам говорю, столь приятная.
- Ну, в основном древние: "Беовулфа", про старину Грендела, "Повелитель Рандал, мой сын", всё такое. Но по домашнему чтению порой приходилось кой-чего прочесть дополнительно. Я читал "Возвращенье на родину" Томаса Харди, потом "Ромео и Джульетту", ещё "Юлия…"
- О, "Ромео и Джульетта"! Восхитительно! Вам ведь понравилось? - вещает совсем не как затворница.
- Да. Понравилось. Даже очень. Отдельные части, правда, не особо, но в целом довольно увлекательно.
- А чего вам там пришлось не по сердцу? Не припомните?
Честно говоря, вроде как неудобняк, понимаете, разбирать с ней "Ромео и Джульетту". В смысле, некоторые места там довольно сладострастные, а она отшельница, всё такое. Но попросила ведь - в общем, чуток пообсуждал.
- Ну, не скажу, якобы торчу от самих Ромео с Джульеттой, - говорю. - В смысле, они мне по душе, но… не знаю. Подчас от них жуткая досада берёт. В смысле, я гораздо больше огорчился, когда укокошили старину Меркуцио, чем после того как Ромео с Джульеттой. Понимаете, Ромео мне уже вконец разонравился, едва Меркуцио заколол этот… ну, двоюродный брат Джульетты… как же его?
- Тибальт.
- Точно. Тибальт, - вечно имя чувака из башки выскакивает. - А всё из-за Ромео. В смысле, мне больше всех в действе лёг на душу старина Меркуцио. Не знаю. Всякие там Монтекки-Капулетти, они ничего - особенно Джульетта - но Меркуцио, тот… да трудно объяснить. Понимаете, у меня просто крыша съезжает, раз кого-нибудь убили за чужие грехи - тем более жуткого остряка, выдумщика, всё такое. А Ромео с Джульеттой… по крайней мере, те хоть сами виноваты.
- В каком заведении вы учитесь? - спрашивает. Небось, расхотела про Ромео с Джульеттой.
В Пенси, говорю. Она про него слыхала. Весьма благопристойное, считает, учебное заведенье. Я спорить не стал. Тут вторая, преподающая наследие да государственное устройство, сказала, им пора бежать. Я взял ихний счёт, но они заплатить не позволили. Очкастая заставила вернуть.
- Вы и без того проявили великую щедрость, - говорит. - Вы весьма добросердечный юноша. - Всё-таки очень приятная. Чем-то похожа на мамашу Эрнста Морроу - ну ту, из поезда. Особенно пока улыбается. - Столь славно с вами побеседовали.
Я, говорю, тоже получил огромное удовольствие. Чё думал, то и сказал. Но по-моему, ещё больше приторчал бы от разговора, кабы всю дорогу не опасался: вдруг черницы начнут выяснять, не католик ли я. Католики вечно норовят выспросить про твою веру. Я знаю, со мной такое часто случается. Отчасти тому виной ирландская фамилия, ведь большинство выходцев с Зелёного острова - соборного вероисповеданья. Между прочим, отец к нимпринадлежал, раньше. Но бросил энто дело после того, как вступил в брак с мамой. Правда католики всегда начинают выяснять про веру, даже ещё не зная, как тебя кличут. В Хутоне у меня образовался один знакомый парнишка-католик, Луи Шани. Первый, с кем я там свёл знакомство. В день заезда сидели рядом перед чёртовой приёмной врача, поджидая осмотра, да вроде как разговорились про теннис. Он неплохо разбирается, как и я. Сказал, мол каждое лето ездит на первенство страны в Лесистые Холмы; я говорю, тоже езжу - короче, потрепались чуток о знаменитых игроках. Для пацана его возраста здорово фурычит в теннисе. Честно. А через какое-то время, прям посреди нашего чёртова трёпа вдруг ни с того ни с сего спрашивает:
- Случайно не заметил, где тут в городе католический храм?
И по тому, как спросил, сразу видно: парень норовит выяснить, соборного я вероисповеданья или нет. Честно вам говорю. Просто хочет знать - безо всяких предубеждений, и вообще. Ему в жилу болтать о теннисе, всё такое, но чувствую, он получил бы ещё больше удовольствия, окажись я единоверцем, и вообще. У меня от подобной хреноты скворечник едет. Не скажу, якобы наш разговор это загубило, иль ещё чего - вовсе нет - но уж наверняка, чёрт побери, ни к чему хорошему не привело. Вот почему я рад, что отшельницы не спросили про католичество. Кабы полюбопытствовали, то разговора б не испортили, но всё, наверно, пошло бы по-другому. Я католиков не обвиняю. Честно. Глядишь, сам стал бы таким же, содейся одним из них. Тут наподобие чемоданов, про которые я говорил, - ну, вроде того. Хочу только сказать: пользы приятному разговору эдакое ни фига не приносит. Вот и всё.
Отшельницы встали, собрались уходить, и тут я ужасно глупо лопухнулся. Как раз закурил, а едва встал пожелать доброго пути, случайно выпустил дым им в лицо. Не хотел вовсе, но так получилось. Ну, стал просить прощенья, точно сумасшедший, а они отнеслись очень вежливо, с пониманием, но всё равно страшно неловко вышло.
После их ухода я пожалел, дескать дал на благотворительность только десятку. Но мы ведь договорились со старушкой Салли Хейз о встрече и походе на какое-нибудь представленье, посему оставил немного бабок на билеты да остальную мутоту. Но всё равно жаль. Чёртовы деньги! Вечно кончаются - и ни хрена не поделаешь.
16
Короче, доел завтрак. Времени всего лишь около полудня, а со старушкой Салли забил стрелку на два, посему двинул в длинную прогулку. Постоянно возвращаясь мысленно к двум отшельницам. Вспоминал потрёпанную соломенную корзину, с которой они в свободное от уроков время собирают пожертвованья. Попытался представить, как мама, или там тётушка, или тронутая мамаша Салли Хейз стоят перед промтоварной лавкой и собирают зелёные для бедняков в потрёпанную соломенную корзину. Даже вообразить трудно. Ну, родительницу ещё куда ни шло, но остальных двух… Вообще-то тётка у меня довольно милосердная - в Красном Кресте вкалывает, всё такое, - но очень хорошо прикинута, со всеми примочками. Чуть только занята чем-нибудь благотворительным, завсегда шмотьё на ней будьте-нате, губы намазаны, всё такое. Даже помыслить нельзя, как творила бы милосердье, раз при том заставили б надеть чёрную одежду да не раскрашивать губищи. Или возьмём Саллину мамашу. Господи Иисусе! Та дала б согласье собирать бабки в корзину, только кабы каждый жертвующий целовал её в задницу. А ежели просто клали бы капусту и уходили, ни фига не говоря, не обращая на неё вниманья, часу б не продержалась. Ей бы надоело. Сбагрила б корзинку да двинула обедать в какое-либо роскошное заведенье. Именно оттого-то мне отшельницы понравились. Сразу видно: уж им-то всяческая пышность по фигу. Но стоило подумать, мол они сроду не обедают в роскошных заведеньях, и всё такое, прям огорчился. Понимаю, не велика важность - а всё равно грустно.