Быков Дмитрий Львович - Эвакуатор стр 15.

- А увозить можно, кыдык. Я же не всех беру. Всех бессмысленно.

- Но подумай, как я могу на это пойти? Чем я лучше других?!

- Ничем не лучше. Я тебя люблю, и все. У нас в таких случаях доверяют эвакуатору.

Дороги домой она не запомнила. Болело все тело, и настроение было хуже некуда - то ли она заболевала, то ли устала, то ли будущее давило на нее всей тяжестью. Она знала за собой эту способность физически предчувствовать худшее. Предположим, что все игра, хотя и совершенно бесчеловечная. Но на секунду, на полсекунды допустим, что нет! И тогда - как жить, если знаешь, что завтра… Но живем же мы, зная, что завтра кто-то попадет в автокатастрофу, кто-то не проснется, кто-то, как пелось у Цоя, в лесу натолкнется на мину, следи за собой, будь осторожен! Живем же мы как-то - только в самолете вспоминая, что смертны? Черт бы его драл с его выдумками, предупреждала меня мать, что в конце концов обязательно доигрываешься.

4

- Ну? - только и сказал он.

Катька подняла на него зареванные глаза.

- Если ты придешь сам, - сказала она, - ничего не будет. Честно. Они же сказали - если кто-то придет сам, отпустим. На Библии клялись.

Игорь скривился, как от зубной боли.

- Да, - процедил он. - Надо было мне, дураку, думать…

- Ничего! Честное слово, еще можно… ты знаешь, все еще можно…

- Ты что, совсем? Вот же блин, как же я не учел, что ты именно так и подумаешь… Все эта подлая земная логика, когда же я этому выучусь, в конце концов!

Катька на секунду понадеялась, что все не так страшно, но тут же отбросила надежду - теперь ведь понятно. Эта версия объясняла все, с самого начала.

- И ты действительно думаешь, что я один из них?

Она быстро, жалобно закивала.

- Работаю под прикрытием "Офиса"?

- Черт тебя знает, под каким ты прикрытием. Ты мне поэтому и в компьютер не разрешал лазить.

- Идиотка! - простонал Игорь. - Господи, ну если уж ты такая идиотка - чего тогда про остальных?! Что за раса подлая, каиново семя, как вы еще живы, я вообще не понимаю! Ты спала со мной два месяца, рассказывала мне все про себя и семью, говорила, что ближе меня у тебя нет человека! А потом, когда я тебя предупредил, чтобы ты сидела дома, - ты за полчаса поверила, что я шахид!

- Не шахид, - затрясла она головой.

- Ну еще хуже! Вообще профессор Мориарти, черная Фатима, организатор, все нити заговора, мозговой центр! И все легло в эту версию - и то, что я тебя в компьютер не пускал, в игрушечки поиграть, и то, что знал про вокзалы, и то, что на работу редко хожу! Катя! Катя, ты видишь себя со стороны хоть на столько?! Ты же… блин… ты же говорила, что дышать без меня не можешь!

- Да, да, - Катька ревела, кивала и тряслась.

- И как это все у тебя смонтировалось?

- Игорь, родненький… ну как же ты не понимаешь… ну ведь это не злодеи, хотя они и убийцы, и все такое. Они просто мстят… и почему я не могла бы одного из них полюбить?

- Не злодеи? Ты это говоришь после всего… после этого?!

- Ну, я в том смысле, что они другие… не такие злодеи… не ради бабок же, в конце концов! Они просто не люди, это совсем другое дело. Ну вот и ты… я ведь тоже не совсем человек, я урод, я никогда не могла полюбить просто человека! Из-за этого всегда и мучаю всех…

Она заревела в голос. На них оглядывались. Впрочем, плакали в тот день многие, - Москва уже привыкала к истерикам на улицах, и к битью головой об асфальт, и к расцарапыванию лиц, но этого было как раз немного. Все-таки не Владикавказ, не Беслан. К чему нельзя было привыкнуть - так это к понурой, молчаливой толпе на улицах, к людям, шедшим на работу и в магазин, как на заклание. В них была такая обреченность, которая хуже любой истерики. Все ждали, что с ними случится еще что-то подобное, и ничему не удивлялись; странным образом каждое новое потрясение только глубже вгоняло их в безвыходный, тяжкий сон.

- И ты решила, что я один из них?

- Ага.

- И по вечерам трахаюсь с тобой, а по ночам взрываю других русских?

- Ага.

- И кто бы я был после этого?

- Чеченец.

- Ка-тя! Да неужели по человеческим меркам не следовало бы заживо зажарить такого борца, который вечером спит с русской женщиной, а ночью взрывает ее братьев?!

- Следовало бы.

Она соглашалась, не понимая, что говорит. Ее здорово колотило.

- Черт, и не пойдешь никуда… Ка-тя! Ты что, всерьез предлагала мне сдаться?

- Ага, ага. Да.

- Да очнись ты!

- Не могу. Игорь, две тысячи человек… две тысячи… ты понимаешь? Никогда столько не было, нигде… Хотя в "близнецах", кажется, было… Игорь, ну как так можно, а? Игорь, если ты знал и не сделал ничего, то как так можно, а?!

- Говорят тебе, я не знал! Знаешь же ты, что завтра будет утро!

- Н-не знаю, - повторяла она. - Не знаю. Теперь ничего не знаю.

Он схватил ее за руку и потащил за собой.

- Куда мы?

- В сквер, не торчать же тут у людей не виду.

- Я не пойду никуда, мне надо домой.

- Сейчас, сейчас, пойдешь домой… Нам же надо поговорить, ты сама хотела поговорить.

Они сели на лавку в сквере возле ее дома - она сама вызвала Игоря сюда, не опасаясь больше, что знакомые их увидят вместе; метро закрыто, центр оцеплен, доехать до Свиблова она не могла. Можно, конечно, было поймать машину, переплатить, по окружной добраться до него - но у нее ни на что не было сил. Она загадала: если он все-таки приедет, значит, есть хоть крошечный шанс, что он не из тех. И он приехал, и теперь они сидели у пруда, вокруг которого почти не было гуляющих - матери с детьми предпочитали сидеть дома. Чрезвычайное положение еще не было объявлено, но его ждали. Никто еще толком не понял, что произошло. Раньше после каждого теракта Катьке кто-нибудь звонил, советовались, обсуждали, что делать, - теперь, когда на месте Комсомольской площади зияла яма глубиной в три метра, телефон замолчал наглухо, телепрограммы прекратились по случаю траура, президентское обращение задерживалось. Катька не смогла пойти на работу, да вряд ли в "Офис" приперлась в тот день хоть одна живая душа: кому теперь-то было все это нужно?

- Катька, - помолчав минут десять, чтобы она успокоилась, сказал Игорь. - Теперь-то ты понимаешь?

Она кивнула.

- Ты поедешь со мной?

- На альфу Козерога?

- Неважно. Долго рассказывать. Ты сама-то видишь, что здесь больше оставаться нельзя?

- Вижу, - тупо сказала Катька.

- Высморкайся. Ты говоришь глухим басом, как баба Яга из ступы.

Она послушно высморкалась. У нее не осталось ни сил, ни воли. Скажи он ей сейчас "Садись в ступу, и полетели", - села и полетела бы, не зная, зачем и куда.

- Ты мне все еще не веришь?

- Почему, верю.

- Ты понимаешь, что я не шахид?

- Понимаю.

- Катя! Кать, очнись! Через неделю здесь все развалится окончательно!

- Вижу.

- Ну так и поехали!

- Куда?

- Это неважно, я тебе говорю! Надо уезжать отсюда!

- На чем?

Он стукнул себя кулаком по колену и отвернулся. Катька смотрела на пруд, по которому плавали желтые каштановые лапы о пяти толстых пальцах, липовые сердечки, кленовые ладошки. Все взорвалось, и органы неведомых существ раскиданы повсюду. Надо было дожить до того, чтобы в каштановой и кленовой листве мерещились оторванные ручки. Листья осыпались лавиной, да и все сыпалось. Как это я раньше не замечала, что осень - взрыв, что повсюду валяется мертвое, только что бывшее живым? Как страшно листьям, но ведь нам страшней. У них есть какая-то надежда - деревья остаются, все продолжится; а где наши деревья? Рухнуло все, нет больше никакой опоры, ни самой призрачной вертикали. Куда и зачем бежать, если жизнь до такой степени ничего уже не стоит? Ветер может сколько угодно таскать листву по асфальту, по чахнущему газону, - живей она от этого не сделается.

- Хорошо, - сказал он наконец. - Это уже против всех инструкций и вообще против совести. Но меня так и так отзывают, терять нечего. Я тебе покажу тарелку.

Некоторое время до Катьки не доходило.

- Ты же сказал, тарелок не бывает.

- Неважно. Полное название ты все равно не поймешь. Считай, что тарелка.

- Где она?

- У меня на даче. В Тарасовке, по курской дороге.

- В смысле?

- В обычном смысле, в сарае.

- Подожди. Откуда у тебя дача?

- Кать, приди в себя, а? Почему у меня не может быть дачи?

- Но ты же заслан. Ты что здесь, с пятидесятых годов?

- Почему с пятидесятых?

- Ну… когда давали дачи…

- Кать, очнись. Купили мне дачу, чтобы было где хранить тарелку. Трудно, что ли? Где я, по-твоему, должен ее держать в городе?

- Она… она очень большая, да?

- Не очень. Но там стартовая площадка, там вообще все для взлета. Как я буду взлетать из Свиблова? С крыши, как Карлсон? Она сама по себе компактная, я мог бы ее хоть под кроватью держать. Но нужно пространство, чтобы… ну, старт и все…

Катька смотрела на него внимательно и испуганно. Он не шутил.

- И когда мы едем?

- Поедем завтра.

- А что я дома скажу?

- Не знаю. Что хочешь. Учти, у тебя остается шесть дней. И взять я могу только пятерых - плюс Полька.

- Итого мне надо набрать еще троих.

- Да.

- Нет. Я не могу решать, кому спасаться, а кому сдохнуть.

- Тогда все сдохнем.

- Может, еще и не все.

- Ну, не знаю. Если хочешь, давай поэкспериментируем. Кто-то, конечно, уцелеет. Кто-то даже будет мародерствовать. Жилплощадью торговать. Освободится много жилплощади, и она капитально подешевеет.