Игорь Гергенрёдер - Близнецы в мимолётности стр 8.

Филёный меж тем стал читать стихи, и я чувствовал - медовое выражение даётся ему не без усилия:

Ты помнишь нас в брызгах вина?

Блесной ты скользнула в волну,

А я был ловцом, и блесна

Вела меня к нежному дну...

За другими столиками всколыхнулись, несколько мужиков-курортников встали, но Генка не убавил голоса: в стихе было про любовную игру, про то, что партнёрша захотела быть сверху... Старков схватил его за запястье, но он прочёл:

Я трогал нескромный кунжут,

И бросила ты свысока,

Что может напруженный жгут

Не выдержать злого рывка...

С лица Нинель стёрся испуг - торопливо, с каким-то беспомощно-требовательным движением головы она вскричала:

- Олег, не троньте!

Он, не отпуская Генку, поднялся со стула:

- Пойдём поговорим!

Филёный вильнул глазами:

- Ась? - и ударом ноги опрокинул его стул.

Из буфета резко шумнул персонал - Генка, Старков, я с Адом и другие наши попрыгали через перила на пространство сбоку от кафе. Тут до уреза воды росла трава. Мы встали на ней, охватив полукольцом, открытым к танцплощадке, Генку и Старкова, которые сбычились друг против друга. Чья-то фигурка мелькнула над перилами - Нинель! Неотразимо женственная в обтягивающих брючках, она встряла между двумя лбами:

- Нет-нет-нет! Не надо! Не смейте!

- Р-р-разойдись! - заорал с площадки Альбертыч - очумело, "под психа": - Стреля-а-ть буду!

Кто-то закатисто, дуриком, засмеялся. Филёный, привлекая к себе внимание Нинель, сказал: - Не сметь, да? - и, когда она взглянула ему в глаза, воскликнул с горчайшим надрывом: - А если кто-то уже посмел?!

Подойдя ко мне, он с видом милостивого принца взял меня за предплечье и кисть, подвёл к Старкову, ткнул пальцем в мою опухшую скулу:

- За что ударил его?

Я не мог мяться побито-несчастным и, со своей стороны, сделал выпад:

- Хо-хо! Он женщин менял, как перчатки!

Альбертыч, стоя на площадке в свете плафонов, предупредил повышенным тоном:

- Я - свидетель и иду звонить! Моя милиция меня бережёт!

Старков расставил ноги носками врозь - самоуверенный в высшей степени мужчина:

- Лично я иду с девушкой. А ну отбежали!

Я должен был возразить и возразил:

- Чего-оо?! Раньше ты - знаешь - куда пойдёшь?

Нинель, скакнув ко мне, не давала шагнуть, тогда как он пустил в меня словесный плевок:

- Щенок мокрогубый!

Филёный хотел подойти к нему сбоку, но один из курортных принял перед Генкой боксёрскую стойку. Некоторые наши тут же встали в ту же позицию против мужиков.

Нинель металась от Старкова к Генке, ко мне:

- Бросьте! Не надо!

Она вдруг схватила меня за плечо обеими руками, озираясь, как загнанная:

- Он проводит меня домой!

Старков аж заикнулся от злобы:

- Н-не понял?

Наши загорланили наперебой: с ушами плохо? прозвякать по перепонкам?

Нинель вся подтянулась перед ним, простодушно провела рукой по лицу, не скрывая, что извелась из-за происходящего:

- Олег, вы же взрослый! Что вы хотите доказать?

Он хотел бы измолотить меня кулаками, но губы его улыбнулись.

- Суматоха... - сказал ей снисходительно, давая понять, что, смиряясь, делает ей одолжение. Прибавил: - До завтра.

Она повернулась ко мне:

- Ты идёшь?

11

Ночь ещё не стряхнула дневного пыла, тихая и парная. Мы вдвоём шли к дому Надежды Гавриловны - я, бесподобно балдея, держал Нинель за руку. Небо было светловато-серое от взошедшей луны, её заслоняли деревья, что стояли в ряд перед заборами, в листве кое-где сквозили просветы.

- Как ты не видишь, - сказал я, всматриваясь в них и терзаясь тем, что претерпел от Старкова, - не видишь... он строит из себя, а сам - дешёвка! Знаешь, сколько у него баб каждое лето?

- Помолчи... Тебя зовут, кажется... - мне предлагали закончить фразу, что я и сделал:

- Валерий.

Если бы можно было выразить ей так, чтобы она остро-остро почувствовала: вся моя жизнь - её, и пусть она поступает с ней, как вздумается!

- Ты меня за плоскодонку извини, - сказал я. - Так вышло...

- Я всё поняла. Я не сержусь.

Я быстро обнял её и поцеловал в губы. Слегка.

- Не надо, а? - осторожно меня отстранила.

- Ты... - сказал я тихо, - ты выходи за меня... Мне в армию только на будущий год осенью. А после службы я по моей специальности запросто устроюсь - в любом городе!

- Тебе и восемнадцати нет?

- Есть. Но у меня отсрочка от призыва - должен окончить техникум.

- Знаешь, на сколько я тебя старше?

- Лет на пять? Ну и что?

Она произнесла, тяготясь необходимостью просить:

- Иди домой. Пожалуйста, а?

Не отпуская её руку, я взял и другую.

- Валерий... - проговорила тоном тоскливого попрёка.

- Ну? - бросил я упрямо и едко.

- Иди.

- Ладно... - я деланно послушно кивнул, - ладно, всё нормально! Пойду обратно, поговорим с твоим Олегом...

Вздохнула: - Шантажист. - Наш путь продолжился. Она открыла калитку, мы поднялись на веранду. Меня охватило чувство устойчивой близости к здешней обстановке, будто я с привычным постоянством прихожу сюда к Нинель... и буду приходить. И ещё мне стало страшно вспугнуть блаженное осознание того, что это меня она ведёт к местечку у торца дома.

Из дальней комнаты доносился звук телевизора - обыкновенно Надежда Гавриловна смотрела его допоздна. Она была глуховатая, но если и услышала наши шаги, любопытство не заставило её выглянуть. Нинель нажала выключатель - над нами зажглась лампа под металлическим абажуром, осветив стол и два стула по обе его стороны. Я мысленно обхватил ту, что стояла со мною рядом, и немо выругал себя: она заметила мой взгляд, прильнувший к обтянутым брючками бёдрам. Мне сказали терпеливо и скучно:

- Хочешь бутерброды с докторской колбасой?

Я представил, как сижу перед ней и поглощаю бутерброд. Это показалось мне такой нелепостью, что я не отвечал, поражённый. Она смотрела неодобрительно:

- Есть суп из концентратов. Разогрею?

Я хотел было с достоинством заявить: и ей и мне известно, что она, как принято, проявляет гостеприимство, но я не тупарь, которого это растрогает. Мой рот уже раскрылся, как вдруг меня дёрнуло напомнить ей с юморком о наисерьёзном:

- Выходи за меня и тогда разогревай суп, борщ... - я дурацки хихикнул.

Она в раздражении ушла, и я не знаю, как не взвыл от досады, что не сумел взять нужный тон, сыпля уместными словами. "Если она не возвратится, - страдая, сказал я себе, - если..." - и, ничего не придумав, сел на стул, чтобы не уходить, пока меня не прогонит хозяйка. Но Нинель вернулась - недовольная, замкнутая. Принесла бутылку вина и два стакана: один вставлен в другой. Вино было болгарское, сухое. К нам в городок его завозили раза два в лето, и бутылки сразу бросались в глаза на полке магазина, где из напитков обычно бывали только отечественные водка и плодово-ягодный крепляк.

Я уставился на Нинель с улыбкой ликования.

- И с чего ты взялся мне на радость? - сказала она уныло.

Бутылка была початая. Мне налили на глоток, второй стакан наполнился наполовину. Она стиснула его ладонями, задумчиво перекатывала в них, сидя напротив меня, и я миг за мигом жил тем, что сейчас она вскинет глаза и тотчас смущённо опустит. Я встану, бережно её обниму, и она поднимется, мы ступим на ту часть веранды за углом дома, куда не достаёт свет лампы, не заглядывает луна и где к стене прислонилась сложенная раскладушка. Я подумал, что для храбрости надо выпить, но тут же об этом забыл.

- Ты... - начал я и запнулся, - не замужем? А если да, то он гад - раз ты тут одна и невесёлая. Правда?

Она отпила из стакана и всматривалась в вино.

- Звезда моя невесёлая.

- А прямо и откровенно? - попросил я жалобно.

Она сделала два глотка.

- Моя звёздочка, наверно, самая тускленькая... она, должно быть, очень далеко.

Я помолчал, показывая, что внимательно слушаю, и проговорил вкрадчиво, как только мог:

- Меня тоже интересуют гороскопы... - потом спросил: - Ты кто по созвездию?

- Близнец.

Восторг ударил мне в голову, и она запрокинулась:

- И я-ааа!!!

Мой радостный смех не взбодрил Нинель.

- Ты - какого числа? - спросил я.

- Не к чему это. - Вид у неё был нелюбезный.

Я нашёл ход:

- Знаешь, для чего мне нужно? Хочу блеснуть эрудицией. Вспомни что-нибудь о природе в твой день рожденья или где-то около, примету какую-нибудь - и я назову другие.

Она с неудовольствием задумалась.

- Прилетают ласточки, - обронила вяло.

- Ага! - я перебрал в уме преподанное дедом, сориентировался и объявил: - Хорошо начинает ловиться карась! - добавил, что сам я родился немного позже: - Тогда уже и карп клюёт вовсю!

- Замечательно, - отозвалась она сухо, допила стакан.

- Можно? - спросил я, налил ей, чуть долил себе и выпил.

Мы молчали, я окаменело не сводил с неё взгляда - в исступлённом желании достать до сердца. Она смотрела в сторону, в темноту за верандой, и произнесла с тем выражением, с каким вам вынужденно говорят что-нибудь очень неприятное:

- Не для тебя я, цыплёночек.

- А для кого? Для Старкова? - сказал я, заводясь.

Покачала головой.

- Это не то. Это... - пауза затянулась, и я дёрнул за нить:

- От одинокости?

Она, не отвечая, потягивала вино.

- А почему у тебя одинокость? - спросил я, беспокойно наступая.