Афанасьев Анатолий Владимирович - Мелодия на два голоса стр 19.

Дмитрия Савельевича перевезли в отдельную палату. Он не терял сознания, хотя ему уже ввели все облегчительные средства. Его ждала последняя борьба. Я знаю примеры, когда такие больные агонизируют неделями. Спасения нет.

Когда я вошел, Дмитрий Савельевич лежал с открытыми глазами, сцепив синие пальцы на груди. В палате было светло и чисто, той особенной светлотой и чистотой, которой иногда окружает тебя смерть. На тумбочке возле кровати почему-то стояли жестянки с персиковым компотом.

- Вот и все, - сказал Дмитрий Савельевич и спокойно улыбнулся. Он попробовал повернуться на бок, но не смог.

- Лежи, не ворочайся, Савельич, - сказал я. - Так легче.

- Это хорошо, что ты зашел, - сказал он. - Вишь, как помираю, один, и проститься не с кем. Зазря не отправили меня домой, доктор!

- Оклемаешься, - сказал я примирительно. - Это бывает при твоей болезни. Потерпи немного.

Его взгляд был мудр и трезв.

- А я ведь не боюсь, - сказал он тихо. - Меня не надо утешать, не баба. Больно очень. Только, паскудина, сейчас отпустила, но снова придет, чую. Ты бы, Дмитрий Иваныч, велел кольнуть покрепче, чтобы дело с концом. Знаешь, поди, каково так лежать. А-а?

Мы разговаривали о самом главном, мирно и неспешно, и я был теперь опять как бог, а он как человек. А богом быть мучительно. Лучше бы я согласился наоборот. Часто-часто хотел я в моей жизни, чтобы было наоборот. И знаю, что скоро так и будет. И я буду один и прогоню всех близких своих; не надо никому видеть уход, никому это не поможет, а лишние хлопоты.

- Не спеши, Савельич, - сказал я почти весело. - Не спеши помирать. Не в догонялки играем. Все пройдет. Это только сильный приступ, понимаешь?! Я тебя, старик, на вокзал еще провожу…

- На вокзал, - вдруг странно улыбнулся он. - На тот вокзал я сам поеду, доктор. Бесплатно, причем… Кольнул бы, и точка. Хватит, не жалко. Уже, я вижу, кругом другие люди живут. Но все равно, что ты пришел, спасибо!

Я все понимал, но ничего сделать не мог и не имел права. Сейчас он забудется. И точно. Дмитрий Савельевич еще смотрел на меня осмысленно, но глаза его мутнели, что-то поднималось к ним изнутри и застилало его мир страшной пеленой. Он вытянул руку и завыл коротко и дико, как зверь, но хуже и обидней зверя… Он больше не видел ничего и никого.

- Колите! - сказал я сестре Нине. Она с пониманием кивнула….

И вот я вышел и шел по коридору своего отделения. И долгая дорога привела меня в кабинет. Я сел на свой привычный стул и зажмурил глаза. Что-то у меня с сердцем. Голова перекатывалась и качалась толстой тыквой, распухала, как чирей, и снова сжималась до размера детского кулачка. А когда я открывал глаза, то все постепенно и со скрипом вставало на свои места, в обычные пропорции. В левое плечо покалывало. Это мне уже давался сигнал, что пора.

Но я не хотел - пора. Я хотел длинные годы еще ходить по городу, открывать и закрывать дверь в операционную, поставить на ноги сына я очень хотел. И хотел даже посмотреть, как он будет стоять на своих ногах.

…Сияющее лицо Берсенева было синее, белое и каменное.

Он открыл глаза внезапно мне навстречу. Я испугался. Что это? Очень рано ему приходить в мир. Ему надо существовать в спасительном беспамятстве.

Но он смотрел мне прямо в лицо осмысленно и дерзко. Рот его покривился, губы оплавленные расползлись, и он сказал:

- Благодарю вас, доктор!

Завороженный, я стоял и смотрел на Берсенева, такого сильного, сильнее, может быть, меня самого. Я ему улыбался заискивающе.

- Все в порядке, доктор, - сказал он очень негромко. - Боли есть, но не те. Старую боль мы вырезали.

- Да, - сказал я. - Ты, пожалуйста, спи. Все в порядке, мой дорогой.

- Спасибо, доктор. Вы - гений, действительно. Знаете, надо поработать мне. А уж думал было, не смогу. И боялся…

- Знаю, - сказал я. - Вы немного бредите, Берсенев. Но это естественно. Я понял. Мы с вами поработаем всласть.

Он засыпал облегченно. Значит, вот что. Он знает то же, что и я.

- Доктор, - сказал он совсем уже во сне. - А я ведь не умру!

Вот, значит, как, думал я в трамвае. Именно что работа. Но разве только работа? А любовь? Цель? Какой хитрый Берсенев, хитрый жук, открывает мне глаза на свет. А я знаю. Просто устал немного, заботы, годы, понимаете. Человек устал.

Скоро отдохну, поеду на рыбалку. Мы с вами, Берсенев, еще поговорим потом.

Сразу я не понял, а теперь вижу. Завтра и поговорим. У меня завтра две операции, партсобрание, выезд на консультацию, еще что-то менее важное.

Но к вечеру управлюсь и приду к вам в палату, и мы поговорим.

1970

Ничего не случилось
(Повесть)

Отпуск

1

Меня зовут Степан Аристархович Фоняков, я одинокий мужчина сорока четырех лет. Взялся я за эти заметки, чтобы развлечься, найти занятие по вечерам, когда надоедает телевизор, а спать - не спится, и мрачные мысли начинают будоражить истомленный за день мозг.

Характер у меня спокойный, приключений никаких от жизни не жду, и, думаю, записи эти будут так же скучны, как моя жизнь в последние годы. Но это ничего.

Для начала опишу сегодняшний день, как он был.

Утром в моей квартире, - наверное, и во всем доме - отключили горячую воду, и я поставил на газ большую кастрюлю, чтобы согреть воду и умыться. А пока газ горел и вода грелась, позвонил в диспетчерскую жэка. Ответил, как обычно, грубоватый женский голос.

- Чего? - сказал голос.

- У нас воду горячую отключили, - сообщил я. - Хотелось бы знать причины.

- Какие такие причины! Труба небось лопнула - вот тебе и причины!

- А надолго лопнула?

С этим она и бросила трубку. Я сходил, потрогал пальцем воду в кастрюле - рано. От нечего делать опять набрал номер и сказал другим, измененным голосом:

- Диспетчерская?

- Да.

- Говорит Бурлаков из управления. Немедленно исправить положение с горячей водой и доложить лично мне. Кто принял?

- Чего? Ну, Троекурова я…

- Выполняйте, товарищ Троекурова.

Довольный мистификацией, я умывался в хорошем настроении, на завтрак с аппетитом съел бутерброд с сыром, лепешку творога, яйцо и выпил чашечку некрепкого кофе, на четверть разбавив его сливками. Потом сложил посуду в раковину, сполоснул оставшейся в кастрюле водой и убрал в шкафчик.

Пора было выходить.

Пять минут потратил на то, чтобы выбрать рубашку. Их у меня белых - семь, но все уже несвежие. На следующий день, в субботу, предстояло отнести рубашки в прачечную, а в воскресенье забрать.

Выйдя на улицу, я увидел, что утро теплое и душное. На автобусной остановке - толчея. Невыспавшиеся глаза, подкрашенные наспех женские лица, у кого-то хмурость и уныние.

"Ну, ничего, - думаю, - ничего".

В автобусе прижали к коробочке с билетами, передавали мне пятаки, а я всем отрывал билетики. Некоторые говорили "пожалуйста", "спасибо", а иные совали деньги в руку с недовольным видом и молчком. Где-то я просчитался и оторвал два лишних билетика. Пришлось положить их на стекло коробки, но оттуда они упали на пол, под ноги, и пожилая гражданка поглядела на меня с укоризной, видно, заподозрила в какой-то махинации.

- Упали, - объяснил ей, - сами упали, вот беда!

На службе день начался с легкой нервотрепки. Машинистка Надя, девушка с красивым, ангельским упрямым лицом, с вечера не отпечатала бумаги - и на просьбу поторопиться резко отчеканила:

- А сами бы сели да отпечатали!

Наверное, у нее были какие-то личные неприятности, но я-то при чем!

- Вы, Наденька, не одолжение мне делаете, а как бы свою работу выполняете. Вот ведь какая штука!

Она покраснела и взглянула так, что сердце мое заходило ходуном от ее взгляда.

"Это старость. Был бы молодым, она бы так не смотрела".

И я сказал:

- Да ладно, не спешите. Подожду.

Все наши сотрудники - девять человек - с любопытством слушали, как мы пикировались с Наденькой. Комната, в которой мы работаем, довольно большая, но так уж устроена, что каждое слово слышно всем, хотя мой стол огорожен с двух сторон стеклянной стеной - этакий мини-кабинет. Дело в том, что в этой комнате я над всеми - главный, мое слово - приказ, ибо я начальник. Но это, разумеется, только по штатному расписанию. В действительности со мной каждый может говорить так, как Наденька, и даже обругать. А уж шуткам и двусмысленностям нет конца. Года полтора назад в наш коллектив влился по распределению Владик Антонов, он как раз и возглавил движение остроумцев и хохотунов. Шутит он не смешно, даже грубовато. Вот образчик шутки в мой адрес: "Наш-то опять закручинился. Похмелиться, кажись, не успел".

Все улыбаются. Юмор скорее всего в том, что я почти совсем не пью - редко пью, не люблю. На мой взгляд - убогий юмор, но улыбаюсь вместе со всеми. Пусть смеются, лишь бы работали и график выдерживали. Я и Владику улыбаюсь издалека, из-за своего руководящего стола, хотя в глубине души мне очень хочется подойти и слегка подергать его за козлиную бородку.

Около полудня меня вызвал к себе по селектору товарищ Заборышев, начальник планового отдела.