Афанасьев Анатолий Владимирович - Мелодия на два голоса стр 15.

Я уснул. Снилось, что по комнате плавает Катерина Васильевна, розовая и печальная. Тело ее бесплотно, не обнять. Я тянусь к нему, скользко, сыро. Плачу, сидя на углу Столешникова.

5

Евгений Абрамович Пенин, лечащий врач, поделился со мной своим научным лечебным методом.

- Один наш труженик командированный был во Франции, - рассказал он. - И там у него приключился острый приступ язвы. Необходимо было хирургическое вмешательство. Что делать? - мучился командированный. Я же ни слова не знаю по-ихнему. Как буду с врачами объясняться? В больнице очень удивлялись, почему больной русский так растерян и суетлив. Чего-то руками показать старается. Кукиш, что ли? А когда поняли, в чем затруднение, то даже развеселились. Французские врачи так объяснили. Нам не надо с больным разговаривать. Достаточно, что он может кивнуть головой. Мы все сами видим и сделаем… Через две недели командированный выписывался. Понимаете, в чем закорючка?

- А в чем?

- А в том, что наши больные очень все умные. По каждому пустяку готовы с врачом дискутировать. Им кажется, что доктор ничего не понимает из их обморочного состояния, чего-то недооценивает. И каждую колику, таким образом, представляют себе как рак. Это воспитывает у больного вредную мнительность, а нас, врачей, нервирует и отнимает лишнее время, может иногда повести по ложному следу… Надо больным запретить говорить, кроме "да" и "нет".

- Теперь понимаю… Метод бессловесной твари. Человек-лягушка.

- А хотя бы и так. Операции-то проверенные. Не экспериментальные.

- Поэтому и заведующий ваш все время молчит?

- Дмитрий Иваныч? Он - гений!

Пенин сказал такие громкие слова без иронии. Ну и нравы в этом заведении. Тогда, выходит, сам Пенин - ученик гения. А я, выходит, счастливец. Пенин косо намекнул, что будет ассистировать. Якобы только ему может доверять гений-Клим в трудной борьбе за жизнь человека-лягушки. Значит, если я на операции вытяну ноги, то буду не просто покойником, а ошибкой гения.

У нас в лаборатории тоже полно гениев. Даже есть одна женщина-гений. Уникум. Мы с ней спервоначалу дружили, с гением Катериной. Она и мне доброжелательно говорила, что я гений. Катерина с первого взгляда на нее производит впечатление предельно аристократичной и демократичной особы.

Когда я понял, что ее гениальность заключается в умении схватывать чужие мысли на лету, а также презрительно кривиться по поводу еще незарегистрированных в известном кругу суждений, я стал иногда разговаривать с ней непочтительно. Не как с гением, а как, может быть, с другом. Этого она не простила.

На сегодняшний день мы не здороваемся, и я знаю, что за спиной она говорит про меня гадости. А также интригует против меня с завотделом Скрябиным. Он в ней души не чает. Катерина из тех красивых женщин, в которых трудно влюбиться, но хочется, чтобы они были рядом на всякий случай.

Выпитое вчера вино сверлило левый бок, пробуравливало в нем отверстие, но вырваться из тела не могло и жгло там внутри. Ничего, уже так мало часов до последнего звонка. Вино получит выход, а жизнь моя исход. Только бы не опозориться на прощанье.

…Вдруг я вспомнил, как прекрасна земля летним теплым днем… Как она чувственно тянет к себе, даже если глядишь на нее из окна. Жить захотелось нестерпимо. Лежать в пахучей траве на земле, над тобой шатаются, скрипят деревья, огромное небо прозрачно и высоко, легко кружится голова от тишины, шуршат листья.

Лежал я так давно и забывал, зачем пришел, и спал наяву с открытыми глазами, и уставал от этого больше, чем от работы.

За день до операции меня навестил анестезиолог Володя, щуплый, черноглазый, улыбчивый парень. Он был такой русский, что от него пахло рекой.

- Ну вот, - сказал он, усаживаясь возле кровати. - Значит, будем делать операцию?

- Без операции как-то скучно, - подтвердил я.

Кислярский воспринял приход анестезиолога очень интимно. Как и вообще все, что происходило вокруг. Он считал, что все приходят только к нему - под разными предлогами. Кто бы ни был. Врачи, чужие родственники, нянечки; всем завидно и приятно пообщаться именно с Кислярским.

- Мне тоже делали операцию, даже не одну, - заметил он Володе снисходительно. - И ничего, покамест случайно жив. Помню, у вас тут работал такой врач Петраков Иван Димитрич. Не знаете? Напрасно. Так вот, ему моя жена принесла мою мочу. Я сам попросил. Песок у меня шел, а не моча. Белый зернистый песок. Я испугался тогда и уговорил жену сходить показать пробирочку какому-нибудь опытному докторюге. Она как раз и попала к Петракову. Скажите, говорит, что этому больному делать, раз у него такая моча? А кто больной, не сказала. Что это ее муж - не объяснила. Петраков посмотрел пробирку и отвечает: а чего, говорит, ему делать, когда и жить ему осталось три месяца при такой моче. Жена моя - хлоп! - в обморок. Мы с ней двадцать лет ни разу не ругались, хотя и поженились случайно. До меня она встречалась с одним чекистом…

- Короче! - сказал Петр брезгливо. - Не на собрании!

Александр Давыдович обиделся и замолчал. Дмитрий Савельевич, казак и мученик, полез в тумбочку за компотом. Петр помог ему открыть жестянку.

- Так вот, - сказал анестезиолог Володя дружелюбно, - я хочу развеять ваши сомненья…

- У меня нет сомнений! - поспешил я.

- У него нет сомнений! - подтвердил Кислярский. - Он как Наполеон.

- Помолчи! - пробурчал Петр себе под нос.

- Нет, я не про то, - продолжал Володя, улыбаясь. - Я про существенную путаницу в представлениях. Я знаю, иногда болтают: операция то, операция се. Волосы дыбом встают… А операция, мой друг, при современном наркозе - ерунда. Ее нет для больного. Понятно? Немножко поболит после операции несколько дней, но в меру, как вот палец обожженный ноет. Понятно?

- Понятно! - сказал я обрадованно. - То-то такое веселье в больнице кругом.

- Это, допустим, совсем не так, - вступился Кислярский обиженно. - В учебнике Покровского черным по белому сказано: послеоперационный период очень тяжел и чреват осложнениями. Летальный процент…

Петр вышел из комнаты, ругаясь на ходу.

- Нет, нет ничего такого, - заметил Володя твердо. - Этот учебник написан десять лет назад. А статистика, на основе которой выводы, - еще более устарела…

- Может быть, - с сомнением сказал Кислярский. - Конечно. Сейчас люди выздоравливают, как мухи!..

- А как настроение? - спросил Володя.

- Терпимо, - сказал я, - ничего не поделаешь.

Володя розово улыбнулся.

- Выше голову. Будете здоровее прежнего. Я за вас отвечаю, не волнуйтесь.

Кислярский оскорбительно хмыкнул.

Часа через два случилась неожиданная тихая истерика с Дмитрием Савельевичем. Он вызвал врача. Прибыл Пенин.

- Выпишите меня домой! - сказал ему Дмитрий Савельевич с казацкой прямотой.

Пенин захохотал, захлопал себя по бедрам.

- Выпишем, - заорал он счастливо. - Бутылка коньяку с тебя. Бутылку ставишь, и выпишем.

- Не юродствуйте, Евгений Абрамович, - прервал его танец больной герой. - Пошутили уже. Хочу дома помирать. Где жил. Выписывайте…

Пенин поскучнел и справился со своим счастливым настроением.

- Помирать - все помрем, - сказал он уже спокойно. - Но тебе, отец, еще рано. Еще поживи на радость внукам, помахай саблей. А бутылка все равно с тебя…

- А чего действительно держите человека зря, - заступился Кислярский, - не лечите, а держите! Чье-то место занимает. Пусть домой едет.

- Это не ваше дело, Александр Давыдович, - сказал я мягко и интеллигентно. Петра что-то не видно стало.

- Знаете медицинский анекдот, - ответил Кислярский с лукавинкой. - Врачу сообщили, что больной умер. А перед смертью икал? - спрашивает врач. Два раза, - отвечают. - Очень хорошо! - говорит врач. Так и здесь.

Жалко, Петра нет, подумал я. Раздражение опасно вползало в мой пустующий ум.

- Это про вас анекдот! - сказал я Кислярскому с робкой улыбкой.

- Про всех нас.

Пенин померил Дмитрию Савельевичу давление.

- Мне бы такое давление, - сказал он с искренней завистью.

- Если не выпишете, - ответил Дмитрий Савельевич, - ночью сам уйду!

И повернулся спиной.

- Ладно, - сказал Пенин. - Я передам Дмитрию Иванычу. Обсудим.

Дмитрий Савельевич помалкивал…

Опять пришел грустный отец, и мы сели с ним на ту же скамейку, где с Ксенией Боборыкиной разбирались в последних чувствах.

Отец - пенсионер, бывший экономист, умный, строгий, холодноватый человек с добрым, настороженным сердцем. Сколько ссорились мы с ним, сколько душу рвали друг другу на мелкие куски. Казалось, не соберешь. Сколько бешеных слов сказали. И вот все забылось.

- Завтра будут резать, папа, - сказал я. - Выспаться надо бы сегодня…

- Может быть, снотворное примешь?!

- Приму, конечно.

- Ты очень сильный человек, Володя, - убеждал отец в который раз. - Ты и не подозреваешь своей силы. Я-то вижу. Тебе бы только верное направление взять.

- Направление есть. И анализы! - пошутил я. Он послушно улыбнулся.

- Значит, завтра с утра приеду и буду ждать. Мне Пенин пообещал сразу сказать как что. Конечно, я неправильно говорю - как что, все будет отлично. Пенин милый все же человек, а?

- Подвижный очень. В движенье вся его радость и прелесть.

- Но он врач, кажется, дельный. Ну, а про Клима и говорить нечего. Я столько за эти дни наслышался. Чудотворец. Говорят, за тридцать лет практики, а работает он чуть не каждый день - ни одной ошибки. Каково? Прирожденный, так сказать, хирург.