Только я про эти трубы подумал, как смотрю: открывается задняя часть вертолета, и нам буквально под ноги суют длиннющую трубу с буром на конце. Бур аккурат в кабину вертолетчиков уперся. И опять мы летим не на скважины старые, а на соседнюю буровую. Везем этот нечаянный срочный груз.
Там железяку выгружают, но в салоне появляется женщина–бухгалтер, находившаяся на объекте в связи с инвентаризацией. Ей, видите ли, нужно на другой объект перелететь. На другом объекте в вертолет садится усталый и, естественно, злой начальник охранного предприятия, которому ужас как надо выехать на Большую землю, потому что его уже тошнит от полумесячного пребывания в тундре, где он замучился по три раза в день есть, мыться раз в два дня в бане и смотреть спутниковое телевидение с утра до вечера. Очень его понимаю и сочувствую.
Тут выясняется, что на дальней буровой, километрах в пятидесяти от того места, где мы сейчас, имеется больной, нуждающийся в срочной госпитализации. И если мы его немедля не заберем, то вся ответственность, ну, сами понимаете… Летим туда. Забираем.
Попутно успеваем несколько раз подсесть к старым скважинам, пощелкать фотоаппаратами колонные головки и фонтанную арматуру. Поворачиваем обратно к поселку. Непогода усиливается. Снег метет по тундровым равнинам беспощадно.
Совещаюсь с пилотами. Ясно, что все полтора десятка старых скважин мы уже никак не успеем облететь. Выбираем те, которые можно охватить вдоль обратной воздушной трассы. Главное препятствие: горючее никак не было рассчитано на все наши отклонения от маршрутного задания. Второй пилот явно нервничает и тихо матерится на нас…
Всё. Что успели - то успели. Возвращаемся назад. Больше не садимся. Болтанка и тряска в салоне усиливаются до предела, истинных параметров которого мы, впрочем, толком не знаем. Мы попали в буран. За стеклами иллюминаторов сплошные седые сумерки. Стонет, обхватив голову, больной. У него что–то с глазами: на лбу между глаз опухоль. Потылицын смотрит на меня и неслышно шевелит губами. Вроде как молится…
Я смотрю в пол и дремлю. Мне вспоминается ненецкий рассказ Тёра о буране, в который он попал прошлой зимой. Он мчался на снегоходе к фактории, но маленько заблудился. Начал прикидывать куда ехать, потом стал психовать. Разогнал снегоход, мчится куда–то и вдруг фарами выхватывает из темноты чьи–то светящиеся глаза. Тормознул. Присмотрелся. Огромная молчаливая фигура в два человеческих роста глядела на него. Человекоподобное существо не имело шеи. Голова резко переходила в туловище. Существо было покрыто густой грубой серебристо–серой шерстью. Взгляд его притягивал, присасывал к себе. У Тёра от ужаса волосы стали дыбом. Он рванул на снегоходе так, что опомнился лишь возле стойбища, на которое, к счастью, наткнулся–таки его снегоход.
Под нами острова и речные протоки. До поселка, находящегося на другом берегу реки, вроде недалеко. Но река в этом месте шибко широка. Местами до сорока километров. Вспоминаю, как по весне метались на полузатопленных островах бесчисленные зайцы. А мы смеялись, проплывая мимо них на речном катере по холоднющей воде. Зато теперь совсем не смешно. У самих души неспокойны, вроде тех зайцев: горючее на исходе. Штурман уже даже не матерится. Просто тупо смотрит на стрелку прибора, вплотную приблизившуюся к нулю.
Заходим на посадку без традиционной "петли" в небе. Колеса воздушной машины касаются вертолетной площадки. И почти сразу же наступает тишина. Винты ещё вертятся, рассекая осенний промозглый воздух…
Мы успели. Успели. Полное нервное торможение. Медленно выгружаемся из машины. Идем по площадке. Оборачиваюсь. В проеме люка на ступеньке сидит второй пилот и курит сигарету. Голова его опущена вниз. Хочется сказать ему что–нибудь ободряющее, теплое, благодарственное. Но я понимаю: не сейчас.
"РАДОВАТЬСЯ ЖИЗНИ…"
Не горластые трубы гудят, не лобастые барабаны трещат, а ползут по занесенной снегом, продутой ветром земле железные вездеходы. И воют надсадно натруженные моторы. И грохочут неустанно, словно перемалывая смерзшееся время, стремительные гусеницы.
И пусть вокруг чуть посветлело, но чумазый седой вездеходчик Денис не выключит фар своего "газона" (Газ‑71), ибо солнышко не взойдёт над промороженными снегами, не покажется над горизонтом: что впереди, что позади - всюду полярная ночь.
И движутся, движутся упрямые машины, оставляя за собой едва различимые издали, снегом переметаемые колеи - следы будущей зимней дороги. И становятся одна за другой на расстоянии усталого водительского взгляда деревянные вехи со светящимися отраженным светом крашенными вершинками.
Измотанные полусонные люди пересекают всеми тремя вездеходами широкую реку, скрытую льдами и снегом, и останавливаются на узкой прибрежной террасе перед подъемом. Вокруг - пронизанная ветром сумеречная зона с низкими полупризрачными облаками, а позади - дотлевающая, словно денисова сигарета, узкая полоска горизонта: и рассвет, и закат одновременно.
Всю дорогу ветер дул в "спину" вездеходам, и потому весь поднятый гусеницами снег - мелкая пыль - на стеклах. Налип капитально, "дворники" не успевают смахивать. Боковые окна и снаружи и изнутри покрыты толстенным слоем несдираемого ничем инея. Передние же, обогреваемые водительской печкой, ещё кое–как поддаются. Денис, чертыхаясь, отдирает налипшие и примерзшие куски.
Спать ложимся вповалку внутри кабины от Газ‑66, установленной на "плечах" "газушки". Между правым и левым сиденьями на выдвинутых из них брусьях Гамза и Денис раскладывают заранее припасенные лаги. Так места хватает для троих спящих. Двигатель на время сна никто, естественно, не глушит: во–первых, тут же выйдет из строя. Во–вторых, даже если б и не выходил из строя: потом его по–любому никакими силами до самого лета не заведешь.
Просыпаюсь в темноте от лютого мороза, всё ж таки пробравшегося внутрь кабины. Сквозь промороженное заднее окно ничего не видно, но слышно, как кто–то ходит, топчется. Вдруг в кабину начинает идти густой смрадный дым из выхлопной трубы. Дышать невозможно. Глаза открыть тоже: щиплет чертовски.
Выскакиваю из кабины наружу. Напротив кабины стоит коренастый крепкоскулый Эдик Ковалев - начальник дорожно–строительной группы и довольно посмеивается. Это он таким образом будил нас: закрыл руками выхлопную трубу, чтобы газ пошел внутрь… Гамза с Денисом, кашляя и щурясь, вываливаются из кабины следом за мной.
Только собрались ехать дальше, как у нашей передней машины перестает работать самая мощная "искательская" фара. Денис в зачуханных рукавицах пытается найти место обрыва провода. Рукавицы мешают, и тогда он невзирая на утренние минус 52 скидывает их. Начальник с недовольным видом садится в заднюю вторую "газушку" и захлопывает за собой дверцу. Минут через двадцать фара восстановлена, Денис с обломанным ногтем и почерневшими пальцами берется за рычаги. Взревел мотор. Мы двинулись дальше. И остальные - за нами.
Почему именно эта "газушка" впереди? Потому что мне её вести по навигационному прибору, а Денис уже ходил здесь со мной дважды в прошлые зимы, в отличие от других водителей, которые здесь первый раз, впрочем, так же, как и Ковалев.
Тот уже несколько раз выспрашивал у меня: когда же, наконец, мы доберемся до скважины номер 73.
Да, оказывается, он не совсем горит желанием нести с нами тяготы пути. Вернее, совсем не… Он здесь только до семьдесят третьего номера и ни метром дальше, поскольку, как сам же и сообщает: главный инженер треста дал ему указание возвращаться с этой точки нашего маршрута назад для проезда на другие "особо важные" дороги. Не знаю, был ли он там, но что спустя десять дней в той стороне, куда его якобы срочно отправили, я не заметил ни единого гусеничного следа - факт. А я своим глазам в тундре пока что верю больше, чем чужим словам. Были на то причины. И не раз.
В общем, "свалил" начальничек из доблестного отряда первым. Хотя и просили его проехать ещё всего лишь десять верст, не по целине, как здесь, у реки, нет, а по хорошей накатанной нетерпеливыми буровиками дороге, отстроенной ими между рабочими скважинами правого фланга разведочной площади ещё до нашего появления. Там, у другой скважины, в десяти километрах от семьдесят третьего номера, находилась сейчас основная масса техники, горючего и людей.
По–хорошему, можно было бы скоординировать наши действия с ними, договориться о взаимодействии, о взаимопомощи, уточнить: что именно сейчас важнее сделать, кому и для чего: ведь дорогу–то мы для этих людей и строим, а не просто так - покататься. Они по сути и есть главные заказчики зимника. Их водителям здесь на нём всю зиму работать.
Бесполезно. Глаза в ответ тут же остекленели, а уши не слышат ничего. Мало того, что сам уехал, так ведь уехал–то на вездеходе. И вместо трех у нас осталось две машины. И ведь ни одного дорожного указателя не догадалось доблестное начальство изготовить заранее. Вроде, тьфу, мелочь какая. А для кого–то из тех, кто тут по зимнику сквозь пурги да метели будет до поздней весны грузы перевозить, точно погибелью обернуться может. Ладно, авось, придумаем что–нибудь. Русский авось - хороший авось, деваться–то некуда. Ну, и что: что начальство удрало? Работать–то всё равно надо. А то ж ведь это самое начальство потом не с себя (естественно) а с тех, кто остался, не сбежал с ним, ох, как строго спросит, последнюю рубаху сдерет, не пожалеет (глаза–то стеклянные, уши–то просьб не слышат).
Третья машина, шедшая с нами, не наша - подрядчиков. И не "газушка", а ГТТ. Вроде посолиднее выглядит. Увы, только выглядит. Гнилье натуральное. Три десятка лет машине. Всё латанное–перелатанное, мененное–перемененное внутри этой гремящей "консервной банки" на гусеницах…
Вешки у нас со второй машины на ходу ставят два молодых, укутанных в тёплое по самые глаза (и правильно, что укутанных), ненца.