Вечная тундровая ледяная даль. Идем на честном слове и на одном болте… Иногда кажется, что на самом деле мы стоим на месте, а вот вселенная вокруг нас движется незаметно вместе со струящимся дымчатым снегом, похожим на текучие пески. Наш бульдозер медленно засасывает белесая даль, на глазах растворяя в себе, словно сахар в чашке с водой, его бледные снежные следы.
И вновь остается лишь одно - щемящее чувство дороги.
Не в жилете, не в камзоле,
Не в надежде на кровать, -
Мне однажды в чистом поле
Доведется помирать.
Ни товарища, ни друга,
Ни соседа, ни врача -
Всюду будет только вьюга,
Словно белая свеча…
И не вспомнят, кто им снился
В час, когда истает снег,
Те, о ком недомолился
В чистом поле человек.
ОСЕННИЙ ПОЛЁТ
День вылета в тундру начался с того, что с утра дождь сменился мокрым снегом, и рейс отложили до 12.00 местного времени. Чтобы добраться сюда, к вертодрому в маленьком поселке посреди большой тундры, нужно было пролететь на двух самолетах за восемь с половиной часов около шести тысяч километров до ближнего северного города, а потом мчаться по не ахти какой дороге ещё 350 километров. Поэтому всем было немножко досадно. А мне - особенно.
Дело в том, что всю половину предыдущего дня мне пришлось испытывать довольно неприятные ощущения. И вот почему… В некоторых районах Крайнего Севера с недавних пор восстановлен паспортный контроль в аэропортах, связанный с пограничным режимом отдельных северных территорий. Поэтому утром в порту паспорт я предъявил, и в город меня пропустили. В городе мы с геологом Потылицыным заехали в наш местный офис: передать кое–какие деловые бумаги, испить чайку на дорогу, а мне нужно было ещё забрать с собой мои сапоги–болотники, которые я всегда оставляю здесь дабы не тащить их через полстраны на самолетах домой, а в следующий раз - обратно сюда же.
В этот раз командировочное задание наше было связано с требованиями Ростехнадзора: ежегодное обязательное обследование устьев старых недействующих геологоразведочных скважин на предмет их состояния. Для этого нужно было комиссионно убедиться в том, что фонтанная арматура и колонная головка на объекте не повреждены, и какой–либо утечки газа из скважины не происходит.
В общем, мы съездили в Ростехнадзор, обо всём там переговорили и почувствовали, что успели изрядно проголодаться. Дождь к тому времени кончился, а потому к ближайшему кафе мы направились пешком. Перекусив, мы вернулись уже на машине в наш офис, забрали все нужные документы и вещи, и собрались было отбыть в поселок, когда я решил на всякий случай посмотреть на месте ли мой паспорт.
Его нигде не оказалось. Позвонили водителю. В машине его тоже не оказалось. Съездили в Ростехнадзор. Там его тоже не нашли. Помчались в кафе. И там тот же результат. Просмотрели всё. Проанализировали каждую минуту. Вернулись в аэропорт. Но и там - всё бестолку. Что делать? Без паспорта я не могу добраться до поселка и вертодрома. На первом же контрольно–пропускном пункте меня задержат. Купить билет и улететь обратно тоже не получится. Ни в какую гостиницу меня тоже никто не поселит. Короче: жизнь кончилась.
Оставалось одно: ехать в милицию, писать заявление о пропаже по неосторожности. В милиции мне пришлось заполнять и подписывать целую кучу разных бумаг: протоколы, заявления, повестки, копии всего этого… На мой вопрос могу ли я где–нибудь в гостинице поселиться, милицейский майор дал недвусмысленный ответ - нет. А явиться согласно повестке на разбирательство в паспортную службу я теперь должен был через неделю. Не раньше. В шоковом состоянии стою за решеткой в помещении дежурной части.
И тут на мой сотовый поступает звонок. Сотрудницы нашего офиса в отчаянии позвонили в бюро находок. И там… ответили, что паспорт находится у них, его можно забрать. Паспорт, а также кредитные и банковские карточки в целости и сохранности доставил в бюро находок какой–то мальчик лет десяти. Он нашел его на тротуаре возле светофора. Я вспомнил: мы проходили там, когда шли из Ростехнадзора в кафе! Так что всю дорогу до поселкового вертодрома я приходил в себя, поскольку никак не мог унять волнения от внезапно пережитого.
Наконец мы в воздухе. Вертолет грохочет и дрожит всем своим металлическим нутром, в котором на лавках вдоль обоих бортов сидят пассажиры: я, рядом седой статный Потылицын, дальше специалисты геологоразведочной экспедиции, несколько рабочих и, как раз напротив меня, две молоденькие неночки с тремя малышами. Двое малышей одеты по–тундровому: в малицы из крепкой непромокаемой ткани зеленого цвета со стилизованным узором - оленьими рожками по краям одежды. Видимо, мамочки купили их ребятишкам в местном сельмаге.
Мы работаем на земле, тысячелетиями кормившей и оберегавшей малые северные народы. Мы в историческом летоисчислении совсем недавно вторглись в их вековечный уклад жизни, потому и стараемся по возможности помочь этим людям и в просьбах им не отказываем. Вот и сейчас получилось так, что молодые пастухи, мужья этих юных женщин и отцы трёх малышей, один из которых, восьмимесячный, спит в колыбели, завернутой в грубый брезент, на руках своей матери, ждут не дождутся своих семей в дальнем стойбище посреди сырой осенней тундры.
Юная ненецкая мадонна постоянно подворачивает края брезентухи и покачивает колыбель в дрожащем посреди небес вертолете. Её голова укутана в цветастый яркий платок, на ней белая нейлоновая куртка и коричневая длинная юбка. Подруга её в розовой коротковатой куртке и темных потертых джинсах открытыми волосами, заплетенными в косу, постоянно притрагивается к своему розовощекому малышу–бутусу, присматривая за ним. А тот - спит себе, укутанный в малицу и круглую оленью шапку. Его веки–полумесяцы плотно прикрыты. Он совершенно спокоен несмотря на весь окружающий железный грохот. Другой малыш, поменьше, но тоже в серьезной миниатюрной малице, тоже спит, только постоянно заваливается набок, за спину своей матери, держащей в руках колыбель. Возле них на полу лежит нехитрый семейный скарб - в коробках и мешках из–под картошки. И тут же - овальный глубокий светло–зелёный пластмассовый тазик, вероятно, для стирки и купания детей.
Сами ненки вовсе не похожи на взрослых матерей. Если бы рядом с ними не было их ребятишек, то их скорее можно было бы принять за девочек–подростков. Впрочем, реальный их возраст мне действительно неизвестен. Одно скажу: здесь, на северах, люди подолгу выглядят моложе своего возраста. Это я давно заметил.
Облака не только сгустились над нами, но и под нами тоже, спустившись до самой земли, которая еле проглядывает внизу, несмотря на то, что вертолет идет на предельно низкой высоте. Видимости нет на все 360 градусов вокруг нас. В редких "окошках" среди стелющихся облаков замечаю, что тундра запорошена снегом. И она - совсем рядом, если прикинуть на глаз: всего в нескольких десятках метров под нами.
Поскольку были проблемы с вылетом, то на наш борт, которому и так предстоит нелегкий облет с посадками возле полутора десятков старых скважин, напросились ещё и буровики с действующих скважин. У тех без проблем и дня не бывает. Всегда кому–то что–то надо срочно–срочно, просто немедля. Вот пришлось и их взять. Дела у всех разные, а вертолёт–то один.
Короче, мы ищем ненецкое стойбище, нарезая в воздухе незримые круги и петли. Ненки говорят, что должно быть три чума. Но их нет. С трудом замечаем одинокий чум, крытый брезентом, а рядом - пустой загон для оленей. Ни людей, ни оленей внизу не видно. Скорее всего их нет. Мужья ждали–ждали своих благоверных да и ушли, откаслали с оленями куда–то в сторону, поручив пустому чуму роль сухопутного маяка. Выгружаем ненецкий скарб на голую тундру. Поднимаемся. Вижу, как женщины волокут за собой детей к чуму, от которого так и веет холодом запустения. Впрочем, мой знакомый ненец Тёр говорит, что в чумах довольно тепло, если собрать кустарник и натопить хорошенько печку. Ему лучше знать…
Терпеливые, выносливые дети у ненцев, что и говорить. Помню, в марте на празднике оленеводов видел я, как в сорокоградусный мороз несколько часов подряд спал укутанный в совик лёжа в санках на морозе такой же малыш–крепыш. Солнце казалось багровым от холода, изо рта у людей и оленей пар так и валил. А ребёнок - ничего. Спал себе да спал, пока ненецкие женщины ходили по праздничной ярмарке и обсуждали между делом свои долгие тундровые дела.
А ещё помню о чувствах благодарности и доброжелательности присущих каждому истинному северянину. Как–то вот так же попутно подвозили мы в августе до стойбища возле рыбного озера главу семьи, немолодого уже Салиндера. Не приземлились - присели только, выскочил Салиндер и побежал к чуму, а сам рукой машет нам, мол, не улетайте. Ветер от винтокрылой машины - чуть не с ног сбивает низенького ненца, кустарники попригибало до земли, от берега к середине озера волны с брызгами летят низко, воду стригут. А он уже бежит обратно, тащит целый тазик свежей потрошеной белорыбицы - чиров да сигов озерных. И каждая рыбина - увесистая такая, видно, что от души, без всякого расчета человек дает…
Ну, теперь на буровую. Хорошо хоть без подвески летим. С подвеской мне поначалу было страшновато: посреди салона люк открытый, в который уходит трос, накреняющийся при каждом повороте. Оттуда, из зияющей пустоты, ветер холодный насквозь промораживает. А на тросе - далеко внизу угрожающе болтается связка железных труб или металлическая клеть с мешками цемента, или ещё какая железяка здоровенная. Вот её нужно доставить, и, не садясь на площадку, отцепить от троса. Ответственная и довольно опасная работа.