Дуглас Кеннеди - Пять дней стр 4.

И еще отличалась неуемной разговорчивостью - пытаясь скрыть нервозность, без умолку болтала на протяжении всей процедуры, делясь подробностями своей жизни. На ее доме в Уолдборо нужно срочно перестилать крышу, а денег на это нет. От своей старой семидесятидевятилетней матери она никогда слова доброго не слышит. Сестра, живущая в Мичигане, замужем за "самым скаредным человеком по эту сторону Миссисипи". А ее врач, доктор Уэсли, "такой милашка, всегда так добр и внимателен". Он объяснил ей, что "просто хочет исключить кое-что, и сказал это таким приятным, добрым голосом… У меня же ничего страшного, да?".

Рентгенограмма свидетельствовала об обратном. И вот она снова здесь, в больничной сорочке самого большого размера, какой у нас есть. В глазах застыл страх. И все говорит, говорит, говорит, укладываясь на ложе-транспортер. Поморщилась, когда я ввела иглу ей в вену. И все повторяет:

- Со мной все в порядке. А то пятно, про которое говорил доктор Уэсли… это ведь какая-то ошибка, да?

- Как только врач-рентгенолог посмотрит срезы, которые мы сегодня сделаем…

- Но вы же видели снимки. Вы ведь не думаете, что они плохие?

- Я ничего такого не говорила, мэм.

- Можно просто Этель. Но ведь вы сказали бы мне, если бы вас что-то насторожило.

- Это не входит в мои обязанности.

- Почему вы не скажете мне, что все хорошо? Почему?

В глазах ее стояли слезы, голос был воинственный, сердитый. Я положила руку ей на плечо:

- Вам страшно, я знаю. Тяжело, потому что вы не понимаете, что происходит, зачем вас вызвали на дополнительное обследование. Я вас хорошо понимаю…

- Что вы можете понимать? Откуда?!

Я стиснула ее за плечо:

- Этель, прошу вас, давайте сделаем сканирование, а потом…

- Мне всегда говорили, чтобы я отказалась от этой дурацкой привычки. Марв - мой бывший. Доктор Уэсли. Джеки - моя сестра. Всегда говорили, что я играю со смертью. А теперь…

Она всхлипнула с надрывом.

- Закройте глаза, Этель. Сосредоточьтесь на дыхании и…

Женщина давилась рыданиями.

- Я теперь отойду и начну сканирование, - предупредила я. - А вы дышите медленно. Это недолго…

- Я не хочу умирать.

Последние слова она произнесла шепотом. Эту фразу за многие годы работы в больнице я не раз слышала от других пациентов, но сейчас, глядя на несчастную напуганную женщину, я прикусила губу, стараясь побороть слезы… и снова ужасаясь собственной ранимости. К счастью, Этель лежала с закрытыми глазами и не видела моих терзаний. Я поспешила в аппаратную. Взяла микрофон и попросила Этель не шевелиться. Потом запустила сканер. За несколько секунд до появления на мониторах первых изображений я зажмурилась, а потом открыла глаза и увидела…

Раковую опухоль. Спикулярную по форме. И уже пустившую метастазы - как я могла судить по снимкам - в лимфатические узлы и другое легкое.

Через полчаса доктор Харрилд подтвердил мои подозрения.

- Четвертая стадия, - тихо сказал он.

Мы оба понимали, что это значит, тем более с опухолью такого типа в легких. Два-три месяца - в лучшем случае. И умирать она будет тяжело, как и все раковые больные.

- Где она сейчас? - спросил доктор Харрилд.

- Побежала на работу, - ответила я, вспомнив, как женщина говорила мне, что теперь ей нужно спешить на работу, потому что в двенадцать в школе начинается обед, а она стоит на раздаче блюд, и "поскольку сейчас всюду идут сокращения, я не хочу давать боссу повод для увольнения".

Вспомнив это, я почувствовала, как мне снова стало не по себе.

- Лора, тебе нехорошо? - спросил доктор Харрилд, пристально глядя на меня.

Я тотчас же отерла глаза и надела привычную маску суровой невозмутимости.

- Все нормально, - ответила я с наигранной бодростью в голосе.

- Что ж, - сказал он, - по крайней мере, девочку есть чем порадовать.

- И то верно.

- И это все в один день, да?

- Да, - тихо согласилась я. - Все в один день.

Глава 2

Мыс Пемакид. Небольшая полоска песчаного берега - протяженностью не более четверти мили, - омываемая водами Атлантики. "Мыс" - это скорее небольшая бухта: скалистая, изрезанная, окаймленная с обеих сторон загородными летними домиками - на вид простенькими, но однозначно высшего разряда. В этом уголке Мэна показная роскошь не приветствуется, поэтому даже "приезжие" (так здесь называют всех, кто родился не в Мэне) богатством не щеголяют, здесь так не принято, в отличие от других регионов.

В Мэне столько всего находится вне поля зрения.

На берегу, кроме меня, ни души. Часы показывают восемнадцать минут четвертого. Настоящий октябрьский денек. Безоблачное синее небо. Бодрящая свежесть в воздухе - первый признак надвигающихся заморозков. В это время дня уже начинает смеркаться, хотя еще светло. Мэн. Я живу здесь всю жизнь. Здесь родилась. Выросла. Получила образование. Вышла замуж. Все сорок два года я прикована к одному месту. Почему так происходит? Почему я позволила себе застыть на одном месте? Почему многие из тех, кого я знаю, убедили себя в том, что их вполне устраивают узкие горизонты?

Мэн. На этот мыс я приезжаю постоянно. Это - мое убежище. Тем более что оно напоминает мне о красоте окружающей природы, перед которой я неизменно чувствую себя ничтожеством. И еще море. Года два назад, когда я посещала литературный кружок, мы там обсуждали роман "Моби Дик". И одна женщина по имени Кристал Орр - до выхода на пенсию она служила на флоте - вслух задалась вопросом, почему многие писатели часто сравнивают жизнь с морем. И я ей ответила: "Может быть, потому, что, когда стоишь у моря, кажется, что горизонты твоей жизни раздвигаются. Перед тобой открываются безграничные возможности". На что Кристал добавила: "И в первую очередь это - возможность уйти от обыденности".

Неужели та женщина прочитала мои мысли? Разве не об этом я всегда думаю, когда прихожу сюда и смотрю на Атлантику? Что мир гораздо шире того, что находится у меня за спиной. Когда я гляжу на водную пространство, повернувшись спиной ко всему, что наполняет мою жизнь. Представляя себя в других краях.

Но потом - бип-бип. Засигналил мой мобильный, возвращая меня в мой мир, в здесь и сейчас, уведомляя, что пришло SMS-сообщение. Я тотчас же полезла в сумочку за телефоном, уверенная, что это - послание от моего сына Бена.

Бену девятнадцать. Он - студент второго курса Университета штата Мэн в Фармингтоне, изучает изобразительное искусство, и это бесит моего мужа Дэна. У них всегда было мало общего. Каждый из нас - продукт своего окружения. Разве нет? Дэн вырос в бедности в округе Арустук. Его отец был лесорубом, работал по временным договорам. Он много пил и, наверно, никогда не знал, как пишется слово "от-ветст-вен-ность". Но он любил сына, хотя частенько, когда был пьян, набрасывался на него с кулаками. Дэн одновременно обожал и боялся отца - и всегда пытался быть крутым ковбоем, каковым тот мнил себя. Сам факт, что Дэн не берет в рот ни капли спиртного - и косится на меня, если я осмеливаюсь налить себе второй бокал вина, - красноречивое свидетельство того, что пьяные дебоши отца нанесли ему непоправимую психическую травму. В душе он знает, что его отец был слабым, трусливым ничтожеством, и, как у всех громил, под этой жестокостью скрывалось его отвращение к самому себе. Я не раз пыталась убедить Дэна, что как человек он гораздо лучше своего отца и что свою природную порядочность он должен проявлять по отношению к сыну, несмотря на глубокие различия между ними. Дэн, конечно, не был жесток с Беном, не был враждебно настроен к нему. Просто он проявлял к Бену лишь номинальный интерес, отказываясь объяснить мне, почему к своему единственному сыну он относится, как к чужому.

Совсем недавно, после того как о Бене вышла статья в газете "Мэн тудей", в которой моего сына назвали достойным внимания молодым художником - в Портлендском музее искусств экспонировался один его коллаж: части разобранных ловушек для омаров, превращенные в "пугающую картину современной инкарцерации" (во всяком случае, так выразился критик из газеты "Портленд финикс"), - Дэн спросил меня, не кажется ли мне, что Бен "не совсем нормальный". Вопрос мужа потряс меня до глубины души, и, пытаясь скрыть свой ужас, я в ответ спросила:

- Что навело тебя на эту мысль?

- Ну, ты только посмотри на тот идиотский коллаж, от которого писают портлендские пижоны.

- Это произведение находит отклик у зрителя, потому что оно провокационное, и в качестве средства выражения там использовано нечто сакраментальное для Мэна - ловушка для омаров…

- Сакраментальное, - фыркнул Дэн. - Словечки-то какие подбираешь.

- Почему ты все время стараешься обидеть, оскорбить?

- Я просто выражаю свое мнение. Но ты не стесняйся, скажи, что я много болтаю. Что именно из-за своего длинного языка я уже полтора года сижу без работы…

- Насколько мне известно, работу ты потерял не из-за глупостей вроде той, что ты несешь сейчас. Если, конечно, ты что-то от меня не утаил.

- Значит, я, по-твоему, еще и дурак, да? Не то что наш "выдающийся сын. Пикассо штата Мэн".