Всего за 21.12 руб. Купить полную версию
Удовлетворяя страсть Марвина к секретности, мы летели в Гавану через Бангор, штат Мэн. Там он собирался произнести речь на непривлекательном во всех отношениях форуме, посвященном внешней политике и устроенном Бангорской торговой палатой. После речи, давая интервью местным корреспондентам, он рассказывал, как мечтал провести два дня с удочкой в заливе Пенобскот. Бангорцы недоумевали. "В январе, мистер Эдельштейн?" – спросил корреспондент газеты "Бангор дейли ньюс". Попавшись на нелепости, Марвин ответил, что считает зимнюю погоду "бодрящей". Я возблагодарил Бога, когда после долгой путаной поездки по улицам города, дважды сменив автомобили, чтобы избежать слежки, Марвин наконец поднялся на борт самолета, не имевшего номера, но принадлежавшего Военно-воздушным силам США.
В аэропорту имени Хосе Марти мы были в четыре часа утра. Я устал и жутко хотел спать. Вместо этого пришлось пить виски с министром иностранных дел Гальваном. "Завтрак" состоял из чашки кофе, кстати плохо смолотого, кусочков ананаса и яиц, из которых, не исключено, назавтра должны были вылупиться цыплята.
Министр иностранных дел Гальван в сущности неплохой парень, но болтливый от природы, как большинство латиноамериканцев. Два часа и шесть минут он не закрывал рта. Очень быстро я понял, что он рассматривает "инициативе" как идею команданте Кастро. На самом деле, "инициатива" принадлежала президенту Такеру, и когда представился случай, я счел для себя необходимым указать на это.
Марвин пребольно стукнул меня под столом ботинком, едва не поцарапав мне ногу.
Однако министр иностранных дел Гальван будто ничего не слышал и продолжал весело разглагольствовать о возможных визитах Кастро в Вашингтон и Такера – в Гавану как "демонстрирующих всему миру пример мудрости нового руководства Америки". Марвин ничего не говорил, только кивал головой. Ситуация выходила из-под контроля.
Кашлянув, я попробовал втолковать министру иностранных дел, что президент Такер стремится к реальным результатам, ему не нужна показуха, и мы считаем, что обмен не президентами, а послами был бы отличным началом наших новых отношений.
Министр иностранных дел Гальван несколько раз мигнул, вновь раскурил сигару и заметил, что мы, наверное, устали с дороги.
Как только мы оказались в отеле, Марвин сделал мне внушение, что я, мол, лезу не в свои дела. Пришлось выпрямиться во весь рост и проинформировать его, что я прилетел в Гавану по личному распоряжению президента, у которого нет желания быть загнанным в угол по его, Марвина, милости. Марвин удалился писать телеграмму. Я же залез под одеяло, которое оказалось сырым и пахло плесенью. Конечно, на Кубе влажный климат…
В тот же вечер нас повезли на встречу с Эль Команданте. Кастро жаждал общения и уверенно говорил о своих "достижениях". Обед длился целую вечность, но я вежливо отказывался от одного блюда за другим. В какой-то момент Команданте прервал себя, чтобы спросить через переводчика, почему я не ем. Пришлось сослаться на больной желудок. Он помрачнел и своим обычным зычным голосом позвал врача. Но я настоял на том, что обойдусь без врача, если буду придерживаться диеты.
Тогда, сказал он, мне надо обязательно попробовать "прекрасного" кубинского пива.
В ответ на мой отказ, обоснованный тем, что я вообще не пью спиртные напитки, Кастро дал ясно понять, что своим отказом я обижаю кубинский народ. Марвин, сидевший напротив, наклонился над столом и прошипел:
– Да сделайте вы глоток, ради бога.
Что ж, на войне как на войне. Я сделал глоток из бокала. Кастро выразил свое удовольствие, и беседа продолжалась.
Честно говоря, я не очень хорошо помню, что было дальше. Кажется, в бокал что-то постоянно подливали, несмотря на мои возражения. Насколько мне помнится, было много тостов. Один раз я даже оказался в объятиях кубинского лидера. От его бороды пахло сигарами, и она больно кололась. После повторных тостов за нормализацию отношений нас погрузили в джипы и повезли осматривать новую гидроэлектростанцию. Когда Команданте заговорил о чешских турбинах, я не выдержал. Что было потом, не знаю.
К счастью, на другой день нас вернули в Вашингтон. Марвин изображал королевское величие и почти не разговаривал со мной. Но я был ему за это благодарен, потому что в первый раз в жизни испытывал прелести похмелья: как будто на меня одновременно навалились грипп, мигрень и еще пара болячек. Когда же перед посадкой в самолет на военно-воздушной базе в Эндрюсе он потребовал от меня изменить свою внешность, я ответил, что ни при каких обстоятельствах не надену отвратительную бороду. И до сих пор бороды вызывают у меня неприятные ассоциации.
Когда я шел по Западному крылу Белого дома, со мной здоровались как с больным, понижая голос и старательно уступая дорогу. Даже полностью поглощенный своими неприятностями, я не мог не обратить на это внимания и удивился. В конце концов, я выполнил президентское задание, хотя и на грани возможного. Не помню уж, как доплелся до своего кабинета. И тут же вошла Барбара.
– Он ждет вас.
В висках стучало. Превозмогая слабость, я направился в Овальный кабинет. Президент был сдержан.
– Добро пожаловать, – коротко проговорил он. – И будьте любезны объяснить вот это!
Телеграмму, которую он протягивал мне, я видел как в тумане. Это был отчет о наших переговорах с кубинцами, подписанный Марвином. Себя он изобразил почти Бенджамином Франклином, зато из меня сделал этакого простака из детской сказки. Увы, из-за дурного самочувствия я не мог даже как следует постоять за себя.
– Черт бы его побрал, – прошептал я.
– Это все, что вы можете сказать? – спросил президент.
– Да здесь сплошная неправда. Он бы отдал им Флориду, если бы они попросили.
– Поэтому вы облевали их новую электростанцию? И, кстати, штаны Кастро тоже? Герб, как вас угораздило?
Я все объяснил как мог, но было ясно, что президент разочарован. Следующие несколько дней я старался не попадаться ему на глаза, надеясь, что его недовольство мной сойдет на нет.
Вся администрация лихорадочно готовила почву для "нормализации". Через неделю после моего бесславного возвращения было назначено совещание в Овальном кабинете. Президент, казалось, был смущен неожиданно бурной реакцией политических кругов.
– Звонил Холт, – сказал он. – Спрашивал, когда "мы собираемся" в Гавану. Петросян бьет копытом, потому что боится, как бы Флорида не стала сданной картой в будущей политической игре. Рейгелат в восторге. Считает, что какая-нибудь из антикастровских группировок обязательно взорвет меня. Напомните, Бэм, – повернулся он к Ллеланду, – как у нас появился Рейгелат.
– Северо-Восток.
– Ах, да. Правильно.
На этом совещании он сообщил нам, что решил не ехать в Гавану и не приглашать Кастро в Вашингтон. Марвин заерзал в кресле и попытался отговорить президента от этого решения.
– Прений не будет, – заявил президент. – Я так решил. Кастро – диктатор, а диктаторы любят парады. Тогда они чувствуют себя законными правителями. Ему не нужно быть признанным Соединенными Штатами Америки, ему надо, чтобы Соединенные Штаты Америки его уважали. Признание он получит, а вот уважения не дождется.
После этого президент высказал пожелание, чтобы я вернулся в Гавану для организации встречи в верхах. Я не поверил своим ушам и при всех спросил, почему он предлагает это именно мне, если учесть неприятности, сопровождавшие мою первую поездку.
Он ответил, что Клэй Кланахан из ЦРУ считает мои "неприятности" хорошо срежиссированной игрой, и ухмыльнулся.
– Марвин был заранее готов согласиться на обмен визитами. А вас никак не удавалось уговорить. Клэй думает, это была очень эффективная комбинация. Ну, – хохотнул он, – я тоже парень не промах.
Вадлоу, сказал я себе, мы уже не в опале. Марвин не скрывал своего недовольства.
Не глядя на него, президент взял настольный атлас и открыл его на Карибских островах. Указкой он провел прямую линию от Ки-Уэста до Гаваны.
– Вот тут, – сказал он, начертив маленький знак "икс". – Восемьдесят два градуса западной долготы. Двадцать три градуса пятьдесят минут северной широты… скажем, двадцать четыре градуса. Как раз посередине. Сообщите Команданте, что я встречусь с ним здесь. – Он сделал пометку карандашом. – С вами будет Лесли Дэч, – добавил он с хитрой улыбкой.
Фили, Марвин, Ллеланд и я обменялись взглядами.
– Вы уверены, что это необходимо? – спросил я.
Но президент только улыбался.
7
Лесли
С нормализацией все ненормально. Серьезные сомнения. Говорил с Джоан по телефону. Самым отвратительным было, когда посольский оператор сказал: "Позвольте напомнить, что линия прослушивается". Джоан расстроилась, узнав, что наш личный разговор слушают коммунисты.
Из дневника. 16 января 1991 года
Лесли Р. Дэч, руководитель президентского "авангарда", несомненно, был лучшим специалистом в своем деле, но абсолютно не желал входить в тонкости политики. Ему ничего не стоило перекрыть Бруклинский мост в час пик, чтобы дать дорогу президентскому кортежу, или закрыть аэропорт в пятницу накануне Дня труда. Когда президент готовился посетить Южный Бронкс, Дэч потребовал за ночь снести несколько больших жилых зданий, потому что с них снайпер мог с легкостью разглядеть президентский профиль.
Его девизом было "Прочь с дороги". Эта фраза стала священной и для подчиненных Дэча. (Одна из секретарш даже вышила ее на подушке, которую я по понятным причинам запретил фотографировать.)